Семь моих смертей

Часть 5.

- Эй, хватит там тискаться. Или такой, как ты, и мертвяк сгодится? – Брук распаляет сам себя. Он умеет говорить обидно и мерзко, и только сейчас я понимаю, что это скорее одно из средств манипуляции, чем его истинные чувства. Он задевает за живое и ловко пользуется этим. Выучился за годы существования фактически дворцовым призраком. – Знаешь, что я хочу больше всего на свете? Вырезать твоего ублюдка и швырнуть его Холлу под ноги.

Держать себя в руках. Держать. Не срываться.

- Вы сами подложили меня под Ривейна, а теперь меня же в этом обвиняете. Что-то вы нелогичны, Ваше Высочество.

- А разве ты не рада? Слухи расходятся быстро, особенно по Гартавле. Здесь все всё видят…

- Рада. Безумно. В отличие от вас, он умеет удовлетворить женщину. Будем говорить о регенте или о деле? Не нужно никуда входить, – отвечаю, не оборачиваясь, ровным голосом. – Рукой достать можно. Норг, убей его. Уничтожь, так, чтобы ничего не осталось.

Не слышу шагов, но Брук явно шагает ко мне.

Дальнейшее происходит мгновенно. Я берусь руками за два металлических прута клетки, мысленно настраиваюсь на их волну, запах, вкус, структуру и тяну в разные стороны. Металл подчиняется мне, как никогда, отзывчиво и быстро, прутья сдвигаются в стороны буквально на несколько микроскопических долей, но этого достаточно. Как и тогда, в самый первый день, когда некрош меня укусил, поделившись – оказывается! – своей силой, кости существа изгибаются, пластичные и мягкие, словно тёплая глина. Некрош просачивается между прутьев, как кошка, как змея, как призрак, а в следующий миг я слышу даже не крик – хрип, отпрыгиваю в стороны, чтобы брызги летящей во все стороны крови не забрызгали платье.

Стараюсь не смотреть и не слушать влажного утробного чавканья, хруста костей и жил. Дурнота усиливается, но вряд ли это связано с беременностью, в которую, если честно, я так до конца и не могу поверить. Я никому не могу здесь верить до конца.

Тишина наступает, оглушительная, внезапная, не менее отвратительная, чем предыдущее чавканье и причмокивание. И я вздрагиваю от неё, как от выстрела. Медленно-медленно оборачиваюсь.

От Брука не осталось ничего… почти ничего. Забрызганная кровью, смятая бесформенным комком одежда на полу. Несколько неприглядных ошмётков плоти и костей. Очки.

Некрош стоит неподвижно, и крови на его серой мерцающей коже не видно, даже после такого пиршества. С поднятых ладоней капает тёмное. Глаза горят, нечеловечески жутко, безумно. Если моя кровь и заставляла его подчиняться мне, то сейчас он переполнен чужой кровью и плотью. Искры и всполохи мечутся по телу. Магически созданное существо преобразовывает материю в чистую энергию.

«Вот и седьмая смерть, последняя», – думаю я, удивительно спокойно. Сейчас оно разорвёт и меня. Пусть так. Как быстро я умру? Как много боли успею почувствовать? С Бруком некрош справился очень быстро, без единого крика.

Я не кричу, молча пинаю наугад приблизившуюся серую размытую тень ногой. Острая боль прошивает бедро, и я ору от боли, подчиняясь неискоренимому инстинкту выживания, требующему бороться с неизбежностью, идти против самой смерти. Спотыкаюсь и валюсь на пол, отчего-то прикрывая живот руками.

…Но дальше ничего не происходит. Точнее, сквозь шум в голове пробиваются какие-то звуки, сквозь пелену в глазах я вижу движения размытых тёмных фигур, но никто не наваливается на меня, не выгрызает зубами мясо. Чья-то рука – тёплая, мозолистая – ухватывает меня за руку, тянет наверх.

- Сьера, сьера, – причитает знакомый голос. Нога болит нещадно, совсем не так, как рука когда-то, кажется, некрош её прокусил, к счастью, не задев артерии. Крови совсем не много, боль не уходит, она словно отступает вглубь тела.

- Идёмте, сьера. Ох, несчастье какое, не сносить мне головы… Надо на помощь позвать… Идти-то можете? Лекари... Его превосходительство... Что же будет-то, сьера! Что же скажет Его превосходительство... Охохонюшки!

Грамс. Я кое-как обхватываю старика за плечи. Принимаю с его помощью вертикальное положение.

- Нет. Никакой помощи, никакого шума. Со мной всё нормально. Мне нужно… выйти наружу. Подняться.

Я кутаюсь в плащ духовника, радуясь тому, что пятна крови на красном бархате хоть и заметны, но всё же не привлекают внимания. И только сейчас краем глаза замечаю серое, неподвижное, слегка дымящееся тело на полу, словно погасший навеки разбитый фонарь.

Из спины некроша, точно ключик у заводной игрушки, торчат огромные садовые ножницы.

Вот так просто?

- Как вы… его? – неловко киваю на некроша. Слезы бы и рады хлынуть ручьём, но их отчего-то всё нет и нет.

- Умирает не тот, кто повержен, а тот, кто принимает свою смерть, тот, кто встречает её. как иные любовь – с распростёртыми объятиями и тоской от долгой разлуки, – Грамс опять на мгновение показывает мне своё другое лицо. – Сдаётся мне, не хотел он вас ранить, сьера, вот и позволил мне… Как человек позволил! К целителю, сьера. Срочно! Что здесь произошло-то?

Мужчина словно впервые замечает последствия кровавого побоища, точнее – пиршества.

- Кого это он?! Ох, сьера, Его превосходительство будет очень, очень недоволен!

Нервный смех вырывается у меня из груди.

- Неважно, Грамс. Одного… заговорщика. Забудь. Я сама разберусь. Помоги мне добраться до сада, я умою лицо и руки в королевском аквариуме, без свидетелей. Не зови никого, не надо. Немного подышу свежим воздухом и сама тихонько вернусь во дворец. Всё в порядке.

Преодолев сопротивление охающего и причитающего мужичонки, я будто в полусне бреду в сторону аквариума с рыбами Его Величества Персона. Где же стража, где же регент, где все? Воздух действительно более чем свежий – середина февраля, как-никак. В тонком плаще духовника слишком холодно, поэтому долго я здесь не пробуду. Пора возвращаться к Ривейну и получать по своим долгам и заслугам. За всё.

Может быть, я вижу небо и дышу воздухом свободы в последний раз в жизни.

Бедро онемело, я бреду, прихрамывая. Зато и боль в душе притупилась. Жаль, нет хлеба, но можно покормить рыб, отщипывая кусочки собственного мясца…

Внезапно я понимаю, что не одна.

У самого бортика аквариума неподвижно стоят две фигуры, я замираю на месте, но они уже видят меня. Мужчина, невысокий, даже щуплый. Его короткий плащ с меховой оторочкой выглядит забавно – торчащие ноги кажутся особенно тонкими, как лучины.

Вторая фигура – молодая женщина, тоже в тёплом зимнем плаще, который рядом с нелепым одеянием её спутника смотрится едва ли не роскошной королевской мантией. Женщина откидывает с лица капюшон, зимний ветер треплет её светлые волосы. На лице, столь похожем на моё, нет никаких эмоций.

А вот у меня внутри их столько, что тонкий лёд милосердного равнодушия крошится, бьётся на мельчайшие осколки.