Семь моих смертей

Глава 42. Моя вторая жизнь

Два с половиной года спустя. Лето.

Я взбиваю яйца для омлета, глядя сквозь открытый проём кхэра на играющих детей. Черноволосые, одинаково чумазые и лохматые, они шатаются по аври шумной кучкой, мальчики и девочки вперемешку: младшему только-только исполнился год, и он ещё нетвёрдо стоит на ногах, старшему вот-вот стукнет девять. После девяти лет шегельские дети считаются взрослыми и уходят с тёплого уютного аври в большой мир: ремесличать и продавать, красть и танцевать, молиться двухголовому богу Ангрусте и потихоньку готовиться к браку. Женятся у шегелей рано, лет в пятнадцать – обычное дело, впрочем, рано и стареют, хотя старожилы здесь не редкость. За детьми присматривают всем скопом, как правило, вполглаза, но шегельские дети живучи, как ползучие шестипёрки: болезни обходят их стороной, а многочисленные раны заживают обычно безо всяких целителей. Целителям шегельки не доверяют, и уж если случается какая-то напасть, то ходят за призванным из внешнего мира благодетелем всей толпой, цокая и причитая на каждый его жест, шаг и чих, разумеется, доводя бедолагу до белого каления…

Омлет меня научили готовить местные. Яйца взбиваются очень долго, холодными, желтки и белки отдельно, потом их нужно уложить слоями в чугунке, чередуя с мелко нарезанными овощами и мясом, а сверху закрыть сырной шапочкой, то и дело посыпая пахучей брэзой слои. Изо всех сил морщу нос, чтобы не чихнуть, когда ароматное золотистое облачко брэзы поднимается в воздух.

Дети играют в подавальщиков милостыни: я понимаю это по изменившимся голосам снаружи и доподлинно знаю эту игру. Младшие садятся кучкой в круг, спина к спине, вытягивают руки и принимаются, раскачиваясь, напевать на разные лады, от писклявого до почти гортанного, Песнь подаяния и милости. Кто-нибудь кланяется, касаясь лбом пыльной сухой земли, кто-то поджимает руку или ногу, словно он калека. Старшие изображают толстосумов, посещающих в погожий праздничный день Высокий храм, на мелочь они косятся с хорошо передаваемым брезгливым любопытством, пока кто-нибудь из младших не выхватывает служащий кошельком камень – а дальше начинается визгливая суетливая беготня. Впрочем, младших стараются не ронять, а те, если и упали, плачут редко.

Раньше мне не нравились эти глупые игры.

Раньше мне хотелось выскочить во двор и рассказать этим детям о другой жизни, других порядках. О школах, балах, охотах, библиотеках, конюшнях и Королевских садах… Но я молчала, проглатывая неуместные чужие слова. Игры прерывать я не решалась, но по вечерам, иногда у детского костра, рассказывала сказки – и дети охотно собирались всё той же дружной разнородной толпой, прижимаясь друг к другу, слушая, сонно глядя в ночь. Если кто-то засыпал, его могли так и оставить на земле в тёплое время года или занести в кхэр. Иногда я пыталась научить хотя бы старших чтению и письму, но, за исключением пары-тройки самых прилежных, остальные только белозубо мне улыбались. А потом я перестала пугаться и странных игр, и прочих обычаев кочевого народа, облюбовавшего Гравуар. Несмотря ни на что, мне нравились шегели: их сплочённость, яркая горячая юность и мудрая старость, почти животное чутьё и нечеловеческие хитрость и прозорливость. Я знала, что никогда не стану такой, как они, но не чувствовала себя здесь чужой, лишней.

Пегий устроил меня в посёлок незадолго до своей смерти. Вот уже полгода, как его убили при очередном переделе власти в Сумеречном квартале. Он, очевидно, знал, к чему всё идёт, и позаботился обо мне заранее. Собственно, я могла уехать: счёт, открытый в гравуарском банке на моё новое имя, позволял добраться до некогда вожделенного Лапланда и без проблем обустроиться там. Не жить в переносном грязном кхэре, не стирать самой одежду, отбивая её камнями, не вылавливать из ароматного фасолевого супа нападавших туда шестипёрок… но я не уезжала.

Искали меня в Гравуаре и Эгрейне вообще или нет, я не знала. Тело светловолосой девушки в моём платье с обезображенным лицом и руками выбросило на побежье через пару дней после того, как я пришла к Стагеру - я пришла в ужас от этой новости, но Пегий тогда только рукой махнул. Мол, просто нашёл подходящий труп, не о чем и говорить, девочка.

Я не знала и не желала знать, что происходило в большом мире в последнее время, мне хватало кхэра и аври. Все эти полгода с лишним я готовила, вязала на руках, без спиц, чинила одежду, помогала с детьми, с утра и до поздней ночи, наслаждаясь тем, что почти никогда не оставалась в одиночестве наедине со своими воспоминаниями, всё больше походившими на сон. В танцах и праздниках, правда, не участвовала – небольшая хромота осталась, хотя в жизни мне она не мешала. Иногда, когда уснуть сразу, несмотря на усталость, не удавалось, я снова и снова вспоминала наш с Бруком визит в клетку некроша. Почему он нанёс мне эту рану? Может быть, он сделал это не специально, в горячке кровавого возбуждения? Скорее всего, но иногда мне казалось, что дело было в другом.

Поднятое умертвие хотело упокоения, и эта рана, нанесённая существу, с которое он признал за хозяйку, была своеобразным толчком, разрешением к уходу. Поддаться смерти равносильно самоубийству, а он поддался, ну нельзя же было такое сильное магическое существо просто так ножницами заколоть!

В каком-то смысле и я так же нуждалась в оправдании своего предательства.

***

Темноглазые шегели часто дарили мне книги, одежду и обувь, разные необходимые вещи – просто так. Я им нравилась, и многие украдкой поглаживали светлые пряди моих волос, уже далеко не такие светлые как тогда, во дворце, но среди чёрных шевелюр шегелек сияющие, как золотая монета в куче золы.

На ужин, как обычно, собираются все женщины и младшие дети – мужчины и старшие мальчики ели отдельно. Кроме омлета на столе хлеб и козий сыр, медовые козинаки и хитроумно заваренный травяной чай, который почему-то ну никак у меня не выходил, горчил. Дети хватают еду немытыми руками, и, признаться, я первое время отворачивалась, не в силах смотреть, как они слизывают капельки горячего мёда с пальцев.

Зато – никогда не болеют…

После трапезы женщины, переговариваясь, дружно убирают посуду и оставшуюся еду, кто-то укладывает спать детей, а ко мне подходит с разговорами Тшилаба, степенная, полная шегелька.

- Хочешь погадаю, Вешлыма? – так они меня почему-то называют – «весенняя».

- Не хочу, – мотаю я головой. Не то что бы я не верю предсказаниям шегелей… нет, я просто не хочу знать. Ривейн жив. Марана жива, и это единственное, что я знаю доподлинно. В противном случае вся страна бы уже гудела, как разбуженный улей, верно?

- И чего ты тут от мира прячешься, точно барсук в норе. Если бы ты захотела, многие были бы рады связать с тобой свою судьбу: и Петша, и Тамош, и Гувьяр, все надёжные мужчины, добрые, – высказывает мне Тшилаба, пришедшая на помощь с жирной посудой. – Красивая ты, работящая, смирная, хоть и не наша, а почти своей стала… Да только у нас не принято насилие над женской душой, как и над женским телом, а тебя в жёны брать – всё равно, что снасильничать, даже если согласишься сама. Ты бекхез.

- Это что? – кое-какие слова на исконном шегельском наречии я, разумеется, выучила, но с пониманием всё ещё дело обстоит неважно.

- Сложно перевести. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят, понимаешь?

Ещё бы мне не понимать…

Но я не была с этим согласна. Дом сгорел, стены стояли, но даже в этом доме был свет.

Маленький такой светильничек.

Этот свет согревал меня эти два с половиной года. Согревал в тот день, когда я, восстановившись, пришла-таки в спальню к Стагеру, потому что должна была заплатить по счётам и сдержать своё слово. Согревал меня в тот день, когда он умер, и пришлось окончательно перебраться в посёлок шегелей. Согревал в тот день, когда я, наученная шегельками, зажигала в День всех душ плавучие свечи и отправляла их по мелкой мутной речке Шувейке. По одной свече – за каждую покойную душу, которой бы я хотела передать кусочек своего живого тепла.

За Арванда. За мать. За отца. За Пегого. Даже за некроша. И за Далаю.

И ещё одну свечу – за свою любовь, бессмысленную, как цветок, выросший из камня.

Семь свечей. Семь смертей. Не все из них на моей совести, но все – в моём сердце.

- Тшилаба, где Вешлыма? – раздается женский крик снаружи кхэра.

- Здесь! – откликается моя собеседница. – А чего?!

- Пришли к ней.