Семь моих смертей

Часть 3.

Я хочу убить его не меньше, чем в первую нашу встречу, но то, что я чувствую, нельзя даже ненавистью назвать. Я не ненавижу его, как нельзя ненавидеть безумца, обделённого богами. Это другое. Просто знаю, что такие, как он, жить не должны. Это знание крепнет во мне, нерушимое, как знание того, что солнце встаёт на востоке, а медь на вкус сладка. Вытираю сперму с губ и ненависти не чувствую.

Брук по-прежнему смотрит на меня сверху вниз, упиваясь своей властью надо мной, моей схожестью с Мараной, даже тем, что я не она, и он может делать со мной всё, что хотел бы сделать с ней. Где-то в глубине души мне безумно хочется, чтобы пришёл Ривейн, выломал дверь и убил его. Пусть даже между нами всё будет кончено – и для меня всё будет кончено.

Мне хочется сказать ему о Маране, о том, что она ему врала. Что Ривейн уже получил завещание из моих рук. Что Ривейн не убивал Персона, и весь этот глупый заговор прогнил от и до. Что, отправив меня сюда, он в итоге Ривейна не уничтожил, а спас.

Брук открывает рот, чтобы что-то сказать, и вдруг я, не отрывающая от него взгляда, вижу, как стекленеет его взгляд и рот искажается в неестественном жутком оскале. А потом он как-то нелепо падает на пол капеллы, валится, точно подкошенное дерево, содрогаясь, тщетно пытаясь поджать к груди согнутые под прямым углом, будто бы каменные руки.

Я смотрю на него во все глаза в ужасе, и первая мысль – о том, что Высшие боги покарали его за такое немыслимое святотатство в стенах капеллы. Вторая мысль куда как более практичная. Не знаю, что с ним такое, но он уязвим сейчас. Тело содрогается в очевидно мучительных судорогах, глаза закатываются, на губах выступает сперва прозрачная, а потом более густая белая пена. Стоит только приложить поплотнее к лицу подушку… Да, это не избавит меня от всех проблем, наоборот, создаст ряд новых, и Брук – не единственный заговорщик, но…

Он немыслимо уязвим.

Я поднимаю с пола подушку для моления. Я смогу. Должна, просто обязана! После всего, что он сделал со мной, с Арвандом. Это шанс, такой шанс выпадает лишь единожды.

Руки с зажатой в них подушкой поднимаются – но медленно, слишком медленно. Может быть, он сам..? И всё решится без моего участия?

Я опускаюсь на колени и смотрю на Брука, его перекошенное судорогой влажное лицо. Не знаю, сколько проходит времени, какое-то странное оцепенение наваливается на меня. Приступ постепенно проходит, сведённые спазмами мышцы расслабляются, Надо уходить. Пусть его найдут здесь. Пусть разбирается сам.

Я неслышно отступаю, но не успеваю. Тихий, едва слышный стук в дверь звучит для меня тревожно и оглушающе громко.

- Помоги… встать, – хрипит Брук. – Идём.

- Куда? – тоже шёпотом, в панике отвечаю я. – Меня потеряли! А сейчас меня застанут тут… с вами…

- Не застанут.

- Я никуда не…

- Потеряли меня, – с усмешкой говорит Брук, язык явно слушается его с трудом. – Привлекут внимание, идиоты. У тебя будут проблемы. Идём. Я выведу тебя, не в моих интересах сейчас разбираться с Холлом.

Стук действительно странный, те, кто за дверью, отстукивают какой-то незатейливый мотив, но ни Фрея, ни мои стражники не стали бы так стучать!

Сердце готово лопнуть перезрелым плодом. Словно во сне я возвращаюсь и помогаю Бруку подняться. Он направляет меня не к двери, а к одной из стен. За портьерой обнаруживается узкая дверь – она настолько сливается со стеной, что заметить её не просто.

- Потайной ход? – не выдерживаю я.

- Что-то вроде того. Удобная штука.

- Откуда вы всё это знаете? – я оборачиваюсь к нему, его слабость придаёт мне сил. – Кто вы?

Брук выдыхает – потайной ход оказывается коротким, открывается ещё одна дверь – и мы оказываемся в незнакомой комнате.

По сравнению с моей комнатой и даже с той, что принадлежит Ривейну, это помещение куда более обжито. Здесь нет идеального порядка, зато очень много личных вещей: книги, деревянные модели кораблей на полках выше человеческого роста. Мольберт с морским пейзажем и краски, даже гончарный круг. Очевидно, хозяин комнаты проводит здесь очень много времени. Мой беглый взгляд зацепился за изображение святой Сильфиды, защитницы и покровительницы всех страждущих, болезных душой и телом. Впрочем, внимание привлекла не сама икона – у мамы тоже хранился портрет святой Сильфиды, это был очень распространённый образ – сколько дротики, торчащие из её лба. Кому-то всенародная любимица явно пришлась не по душе.

А ещё пол комнаты был устлан пушистыми мягкими коврами, подлокотники кресел и спинки кроватей – обшиты мехом и бархатом, у письменного стола, заваленного бумагами, бросались в глаза округлые края. Ничего твёрдого, ничего острого, ничего опасного.

Кроме хозяина, разумеется.

Брук дотянулся до стоящего на высокой полке стеклянного графина с мутно-зелёным содержимым, налил жидкость себе в стакан и осушил неприятный на вид напиток за пару секунд. Стукнул в ещё одну неприметную дверь, что-то тихо сказал моментально материализовавшемуся в проёме слуге.

Кем он был, этот безумный влиятельный человек, живущий во дворце, как у себя дома? Я, не таясь, разглядывала полки. Брук мне не препятствовал, опустился в кресло и даже прикрыл глаза, вдыхая глубоко и рвано.

- Чем вам святая Сильфида не угодила?

- Меня всё детство заставляли ей молиться, по два, а то и три часа ежедневно, – непринуждённо и как-то даже светски отозвался Брук. – А если я отказывался и убегал, нянька била меня плёткой по пяткам. Иногда она рассыпала горох по полу и ставила коленями на него, чтобы мои молитвы были искреннее.

- Но ваши родители…

- Были очень заняты. Кроме того, моя болезнь их разочаровала. Точнее, отец был разочарован, а мать, глядя на меня, всегда только плакала, словно я уже покойник. На самом деле, в моём недомогании нет ничего такого уж ужасного, приступы случаются нечасто, а в остальное время я вполне жизнеспособен, но это трудно кому-либо доказать. Религия поклонения Высшим безжалостна к таким, как я. Лет двести назад нас называли одержимым духами, а сейчас я просто несчастный изгой. Хотя у меня военный чин капитана и ученая степень. Увы. В нашем мире такие, как я, существовать не должны.

- А ваш брат?

- Брат родился здоровым, на радость всем. В детстве нам редко удавалось поиграть, подозреваю, родители боялись за него, что я могу его обидеть или напугать, но я ни разу не сделал ничего против него. Это был мой единственный друг. Перс действительно вырос хорошим человеком. И когда он умер, я поклялся на его могиле, что сделаю всё, чтобы отомстить за его смерть. Любой ценой.

Осознание ударило меня по голове, как пыльный мешок.

- Почему Брук? – спросила я и не узнала собственного голоса.

- Если читать моё имя с конца, вообще-то, будет Брок, но слово «рок» никогда мне не нравилось. Как и всё, что навязали мне родители. Я был рад, когда они умерли. Вышел из своей паучьей банки в мир. Правда, тайком – не хотел подставлять брата, а в городе моё лицо и так никто не знал. Иногда быть человеком-невидимкой очень удобно.

- А где вы познакомились с Мараной, Ваше высочество?

- Здесь.

- В этой комнате?

- Нет, конечно. Изначально этот тайный ход сделали, чтобы несчастный больной принц мог молиться когда угодно и не смущать слуг и всякую шваль, отирающуюся по дворцовым коридорам. Пока родители были живы, я ходил туда ежедневно – не молиться, конечно, просто хоть как-то раздвинуть прутья своей клетки. Там есть такой хитрый глазок… можно посмотреть, находится ли кто-нибудь в капелле или нет. И вот однажды я увидел там девушку. Прекрасную светловолосую девушку… Я не верил в богов, но поверил в ангела.

- Марана не очень-то похожа на ангела, – заметила я, но довольно тихо.

- Она была невестой моего брата, – задумчиво пробормотал Брук. – Она должна была стать королевой, женой Персона. Я знаю, что боги отвернулись от меня ещё при рождении… я почти смирился. Но мой брат… Он должен был прожить свою жизнь целиком!

- Она же тоже Цееш, – сказала я, просто чтобы потянуть время. Ривейн… Ривейн получил завещание, Фрея должна была передать ему, и теперь у него должно быть много вопросов. Очень много вопросов! Он ищет меня. И найдёт, обязательно найдёт!

Уже давно должен был найти.

Вот только время уходит. Ради меня он не будет опаздывать на церемонию. Тем более, с завещанием Персона в руках.

- Родство очень дальнее. Кроме того, для королевских браков это дело обычное. Кровь не должна расплескиваться, неся угрозу правящей династии. Но Холл убил Персона, друга, который доверял ему, как себе! Моего брата и её любимого. Забрал себе Марану, как какую-то вещь.

- Марана не любила вашего брата, она вообще никого никогда не любила, она вас использовала, она вам врала! Она даже не Цееш. Брук… Ваше Высочество, послушайте меня, она рассказала мне, спросите сье Кармая, они сказали вам неправду.

Он не слышал меня. Уже не мог услышать. Не хотел.

- Эта тварь должна быть наказана. Это не преступление, Вердана. Это возмездие, которое оправдывает любые средства. Во имя справедливости, во имя любви как высшей силы, во имя всего Эгрейна.