Семь моих смертей

Глава 1. Девочка из Сумрачного квартала

Мой отец был жестоким человеком. В нашем убогом неблагонадёжном квартале на самом юге шумного многолюдного Гравуара, именуемом Сумрачным кварталом, его все знали под кличкой «Боров», и не находилось безумцев, в здравом уме переходивших ему дорогу. Впрочем, может, они и были, но, как поговаривали старожилы, их тела давно сгнили в выгребной яме, так что можно считать, их и не было вовсе. Боров собирал дань с гулящих девах, точнее – с их подотчётных ему мамок, через него проходила вся местная дурь – от фламинской бурды, серого порошка, который положено было вдыхать, до «червонных червей» – перемолотых листьев белянки, упакованных в коровьи кишки на манер колбас. Боров знал поимённо всех железняков – любителей холодного оружия, пороховиков – знатоков револьверов и ружей, бритвенных – тех, кто шарил по карманам и сумкам, лобстеров – таскавших имущество зазевавшихся пляжников, и шпилеров – картёжников и прочих специалистов по азартным играм. Знал и крепко держал в руках. Боров – некоронованный король Сумрака – сам казнил и миловал своих непутёвых подданных.

Нрав он имел крутой и неуживчивый, скорый на расправу. Не знаю, где он отыскал мою тихую и неулыбчивую мать, тонкую, как лист рогоза, и бесцветную, будто дождь. Бить её он начал ещё тогда, когда я была в её животе, очевидно, чтобы мать выкинула нежеланную девку – о том, что первенцем самого Борова будет девчонка, ему предсказала помогавшая нам по хозяйству бабка Шелли. Я родилась раньше срока, но оказалась на удивление живучей, а моя первая смерть осталась с носом. В течение последующих десяти лет, мать родила Борову ещё шестерых детей, как по заказу – все сыновья, но и тут вышла незадача. Первый сын, Брай, оказался с рыжиной в волосах. «Нагуляла», – буркнул отец, напился и отделал мать так, что за маленьким Браем несколько дней присматривала только бабка и четырёхлетняя я. Следующий, Грай, оказался с родимым пятном на лице. «И этот бракованный, с-с-стервь», – хрюкнул Боров. Третий, Торн, родился синюшным и тощим. «Сдохнет через пару недель», – предсказатель из отца вышел никудышный, Торн окреп, но отец признавать «заморыша» родным сыном долго не хотел. Четвёртый, Гар, оказался хромоват, пятый, Лурд, некрасив лицом, зато шестой, Арванд, вышел всем хорош. Вот только после рождения шестого сына и седьмого ребёнка силы матери, подорванные чередой бесконечных родов, вынашиваний, кормлений и грубым, если не сказать жестоким, обращением супруга, истощились окончательно, и она ушла за небесный край, подозреваю, не без облегчения.

А мы остались.

Нас было семеро, мал мала меньше, и когда стало ясно, что десятилетняя девочка не способна в одиночку заботиться о шестерых мальчишках, младшему из которых было чуть меньше месяца – бабка Шелли покинула нас ещё между Торном и Гаром – отец привёл в дом Ларду, полную противоположность моей матери: крепкую, яркую и бойкую. Она неожиданно рьяно принялась обхаживать братьев, а вот меня поначалу сторонилась. Я не была в претензии – намучавшись нянькой, неожиданную свободу сперва восприняла как величайший подарок.

Впрочем, свобода была недолгой. Буквально через пару недель после пришествия Ларды я столкнулась с отцом лицом к лицу, как обычно опустила глаза и попыталась слиться со стеной, ожидая, что отец пройдёт мимо, но он не прошёл. Ухватил меня за плечо огромной ручищей с короткими мясистыми пальцами, тряхнул, вынуждая посмотреть ему в лицо, и принялся разглядывать: молча, внимательно, словно принесённую на поклон дань или дичь.

Я не отводила глаз, потому что за свои недолгие десять лет усвоила: Боров не прощает страха.

- Моя порода, – неожиданно заключил он.

Мы действительно были похожи, скорее, по масти, чем по стати. Волосы цвета скорлупы фламинского ореха, тёмные упрямые глаза.

- Дикая совсем, – словно разговаривая сам с собой, произнёс Боров. – Негодно.

А какой мне ещё было быть? Всё моё детство прошло в бесконечной беготне за малолетними братьями, и в свои десять лет я почти не умела ни читать, ни писать. Платье было шитое-перешитое, лицо, руки и ноги – в ссадинах и синяках. Не то что бы находились охотники обижать дочку Борова, но я сама нередко лезла на рожон, да и братьев кому-то надо было разнимать и учить уму-разуму. Длинные волосы были завязаны в грязный лохматый кукиш на затылке. Я вытерла нос рукавом и постаралась смотреть ещё более независимо.

- Всему обучу. Будешь не хуже этих… высокородных сьер, – коротко завершил свой непривычно долгий монолог отец и слово своё сдержал. Нанял мне надомных учителей и старательно оплачивал их труд, пока не ушел за небесный край. Про таких, как он, впрочем, чаще говорят: подох.

***

Стать шпилером, то есть профессиональным игроком-шулером в «напёрстки» мне сама судьба велела. За все девятнадцать лет собственной жизни проиграла всего один-единственный раз из-за клятого жёлудя, проиграла по-крупному, но зато все остальные разы – выигрывала. Несколько раз меня били и отбирали выигрыш, сотни раз проклинали, но в остальном на заработок от игр я вполне могла содержать свою большую и всегда голодную семью.

Ещё в раннем детстве я выяснила, что обладаю странной способностью. Мать, да хранят её Высшие боги, не имела личных денег и, соответственно, возможности покупать для меня игрушки, а мастерить что-то руками не умела – отец вообще часто дразнил её «белоручкой», в те дни, когда не пил и не спускал на ней пар. Несмотря на то, что денег у отца было, как грязи, на игрушки для «первыша» Боров расщедриться и не подумал, подозреваю, такая мысль попросту не пришла ему в голову, а мать была слишком замкнутой и гордой, чтобы о чём-то его просить. Так что в нашем двухэтажном пустом и всегда пыльном доме, похожем на огромную кибитку старьёвщика, я играла в то, что подворачивалось под руку и находилось внутри или на улице: посуду, какие-то инструменты, палки, шишки, орехи. И очень скоро выяснилась любопытная штука: если спрятать в кулаках шишку и напёрсток, то я угадаю, в какой руке напёрсток, без единой осечки. Я безошибочно находила спрятанные в доме монеты, а однажды раскопала в саду завёрнутый в окровавленную тряпицу нож. Глупо было спрашивать, что он там делал – в доме Борова при желании можно было бы и труп отыскать.

Трупы отыскивать я не умела, а вот металлы – запросто. Сначала просто так, любые. Годам к десяти начала различать их на вкус – конечно, мне бы и в голову не пришло их попробовать, но как иначе было объяснить то, что не было дано никому другому? Железо горчило и пахло кровью, золото казалось мне солоноватым и тёплым, серебро – прохладным и безвкусным, как чистая вода. Медь даже в сплавах отдавала сладковатым привкусом…

К напёрсточникам меня привёл приятель, мой ровесник по имени Джус, живший по соседству. Его семья была самой обычной, не имеющей никакого отношения к этому древнему, как мир, мошенничеству, но старший брат одного из его друзей, подрабатывавший «быком» – охранником игроков-низовых – как-то предложил нам попытать удачу.

- Чушь чушная! – фыркнула я, понаблюдав за игрой и ошалелыми физиономиями простаков, раз за разом ошибающимися в поиске маленького свинцового шарика. – Я их на раз сделаю.

- Ну, попробуй! – скептически хмыкнул Джус.

И я попробовала. В отличие от остальных, безнадёжно следящих за ловкими руками переставлявших крошечные стаканчики шулеров, я следить ни за чем не собиралась, даже глаза чуть прикрыла, чтобы отделить сладость медного сплава от кислоты свинца.

- Слут, да тебя за деньги показывать можно! – Джус потом никак не мог успокоиться, глядя на наш выигрыш – увесистую горку медяков и серебрушек. – Данка, это просто нечто!

В своём районе играть я не могла, чтобы отцу не донесли, да сперва и нужды в этом особой не было – голодом меня не морили, кроме того, мне гораздо больше нравилось нырять за монетами в море вместе с Джусом и его младшей сестрёнкой Смай. А после смерти, точнее, свержения Борова пришлось: на моё счастье, Пегий, занявший его место, пощадил многочисленный выводок давнего врага. Когда пришли громилы Пегого, мы все находились в доме. Мне только-только стукнуло четырнадцать, а младшему, Арванду, было всего четыре с хвостиком. Люди Пегого вышибли дверь. Навстречу им вышла я, с капризничающим Арвандом на руках.

Первым делом сам Пегий бросил на пол гостиной оторванную отцовскую руку – я узнала её по большой золотой печатке на безымянном пальце. Вторым – его люди выволокли за волосы Ларду, вторую жену отца, и задрали ей подол прямо на диване. Кто-то из банды Пегого швырнул в окно стулом. Я стояла посреди всей этой вакханалии с Арвандом на руках, а остальные пятеро братьев прижимались ко мне со всех сторон.

Пегий, в отличие от отца, был худ и невысок, ростом всего на полголовы выше меня. Левая половина его злого скуластого лица была усеяна неаккуратными, крупными серыми веснушками. Он оскалился на меня желтоватыми крупными зубами и сплюнул на пол.

Я подумала, прирежут нас или придушат. Почувствовала горький привкус железа и стали: оружие здесь было у каждого, да не одно.

- Боишься, борово отродье? – спросил Пегий, заглядывая мне в лицо. А вот глаза у него были неожиданно красивые: миндалевидные и голубые, как топазы.

- Нет, – ответила я, поудобнее перехватывая притихшего Арванда. Страха и впрямь не было. В этом я пошла в отца, как и мастью.

- И не бойся, – неожиданно кивнул Пегий и крикнул, негромко, но без особого труда перекрикнув шум, хохот, выкрики своей банды, сопение насильников и стоны Ларды, заявил:

- Мелкую девку и боровчат не трогать, понятно?

- Ты чего, Пег? – растерянно отозвался один из громил. – На корню их вырвать всех, а девку в расход пустить, вон уже какая, самое то, девка-то…

- Я сказал, – коротко отозвался Пег. – Пусть живут.

Арванд вдруг заплакал, завыл и вывернулся из моих рук, рванул вперёд и врезался в Пегого. Тот поднял его за шиворот, как щенка. Оглядел старших братьев.

- А если кто подрастёт, да мстить надумает за папашу, тогда не обессудьте, перетоплю, как котят. Ясно? – он вдруг выхватил из голенища сапога короткий, чуть искривлённый нож и чиркнул младшего по левому уху. Кровь потекла яркая и густая, неестественно красная.

- А в следующий раз чего другое отрежу, усекли? – спросил Пегий.

…так что жить мы остались у себя. Люди Пегого нас не тронули. А ухо – что ухо, не глаз же. Можно прожить и так.

***

Не стал Пегий брать грех на душу и убивать малолетних детей своего давнего врага, но и кормёжкой и содержанием сирот не озаботился. Ларда, правда, осталась с нами. После того, как, разворовав и разгромив дом, люди нового главаря ушли, она сползла с дивана, оправила юбки и два дня скрывалась по каким-то углам, а мы – благо, было лето – подъедали то, что осталось, и объедали растущую поблизости шелковицу и всё, что только могли запихнуть в рот. Но Ларда вернулась, кое-как, опуская глаза в пол, напекла блинов на всех из остатка муки и яиц. Выглядела она неважно, и, подумав, я достала деньги из одной из отцовских заначек и принесла ей – мало ли, к лекарке подлататься или плод вытравить, если после людей Пегого пузо начнёт расти. Раньше мы не дружили, но и не ссорились, но теперь, чтобы выжить, нам пришлось стать семьёй. Однако запасы Борова были не бесконечны, дом нуждался в ремонте, братья росли, и тогда я начала играть.

Потихоньку, понемногу – чтобы не часто били. Мы с Джусом выходили ещё затемно, чтобы к полудню оказаться на другом конце города. Наперсточники смеялись над неловкой, тощей и долговязой девицей, а «быки», присматривающие за порядком поодаль, презрительно отворачивались. Самым сложным было вообще уговорить их на игру, а дальше шло, как по маслу. Металл не подводил никогда.

Иногда Джус представлял меня своей блаженной слепой сестрой, и нередко вокруг нас собирались стайки любопытствующих – всем хотелось поглазеть на отмеченную Высшими богами болезную девку. Чтобы не возбуждать подозрений, иногда приходилось и проигрывать, и даже уходить ни с чем. Но, так или иначе, через два года ни одна пройдошистая морда в городе не соглашалась со мной играть. А деньги были так нужны! Не мне, братьям. Не хотела я, чтобы Брай и Грай пошли по кривой дорожке, но замашками старшие пошли в отца, горячие, ярые, сильные, как молодые псы, ростом уже выше меня. То и дело приходилось вытаскивать их из передряг. Торн постоянно болел, хромоножка Гар был умён и мечтал попасть в школу, Лурд играл на семиструнке, как шестипалый бог, но его семиструнку, на которую я копила полгода, разбили пьяные шегели, темноглазый бродячий народец, то и дело забредавший в Гравуар на Червонный рынок со своим товаром. А Арванду я мечтала выправить ухо – говорят, опытные и учёные лекари из сердца Гравуара, Гартавлы, из тех, что берут по тридцать золотых за один приём, и не такое могут.

Одним словом, я решила сменить вид деятельности и направилась к Пегому на поклон, как было заведено ещё при моём отце. Просто, без протекции, попасть к бритвенным нечего было и думать – пришибут и не заметят. За два прошедших с нашей последней встречи года Пегий слегка оплешивел, да ещё и обзавёлся багровым шрамом на левой щеке, но прозрачные и чистые синие глаза было трудно не узнать.

Дом Пегого был обставлен не без щегольства: ковры на полу, камин, дорогая, но аляповатая мебель. Сам хозяин развалился на диване. Парочка клевретов, одинаковых, точно братья, стояла у окна, сверля меня прищуренными мутными глазами.

- Вер-р-рдана Снэй, – раскатисто, нараспев, произнёс Пегий, и я поразилась его цепкой памяти. – Чего пожаловала?

Как могла кратко, я изложила свою просьбу. Несколько минут Пегий разглядывал меня с головы до ног, а я вспомнила, как легко с одного его слова от меня, девчонки, отступили его цепные псы. И как легко – без его слова – почти что разорвали Ларду, так, что она ещё с месяц враскорячку ходила.

- Стара ты, для бритвенных, – насмешливо сказал Пегий. – Лет шестнадцать уже, поди? Выросла девочка. А в шмары тебя не пущу, не обессудь.

- Шестнадцать, – ответила я. – В шмары и сама не пойду.

- Верю. Всё же прав был Шер, – он так по-свойски назвал отца его настоящим именем, что мне стало не по себе, – что взял в жены девицу с родословной похлеще, чем у королевских жеребцов. А говорил я ему, что не надо…

- Он мать бил, – неожиданно заметила я.

- Ну, так. Не по его зубам оказалась, вот и бил, любил, видать, а что в ответ? Ничего. Ничего, оно, знаешь ли, для мужика страшная вещь…

Я подумала, что семеро детей – немного больше, чем «ничего», но промолчала. Где-то в глубине души я признавала правоту Пегого.

- Шлак! – позвал хозяин одного из парней. – Проводи её к Топору, скажи… скажи, пусть примет, как королеву. И научит всему, что надо.

Шутовски поклонился мне:

- Попробуйте, Ваше величество. Но ежели что, помни – в Эгрейне за воровство отрубают руку.

- Помню, – ответила я.

***

Я не была ловчее других, но мой дар играл мне на руку. Кошельки с медяками были уделом шустрых малолеток, я же искала зашитые в подкладки сюртуков золотые. Топор, глава местных бритвенных, выделил мне складной ножик, острый настолько, что мог бы разрезать упавшее на лезвие перо. Я работала на ярмарках и в праздничные дни, сливаясь с пёстрой многоголосой толпой, безошибочно вычисляя обеспеченных «лопухов». И мне долгое время везло.

Не повезло только дважды. Один раз – я не любила об этом вспоминать – с напёрсточниками, когда слутов шарик заменили жёлудем.

И сейчас.