Семь моих смертей

Часть 2.

Сердце вдруг толкнулось под ребрами, и я вытянула шею, почти высунулась из медленно ползущего экипажа, гарцующий шаг в шаг со мной стражник, чьего имени я не помнила, тут же спешился текучим размазанным движением, настороженно глядя на меня:

- Сьера..?

- Остановите, – приказала я, опасаясь, что человек, которого я увидела и узнала, смешается с толпой, растворится в ней прежде, чем стражник меня поймёт. – Вот тот человек... Мужчина, в черной шапке, со шрамом на щеке. Задержите его. Немедленно!

Пояснений, разумеется, не требовалось, но я пояснила:

- Это вор. Задержите его. Сейчас же. Это приказ!

Толпа шарахнулась в стороны, раздались сдавленные крики, но пешие горожане ничего не могли противопоставить вооруженным стражникам регента. Ривейн категорически запрещал мне покидать экипаж, но нарушать его запреты становилось моим маленьким хобби.

Спустя несколько минут стражники крепко держали за обе руки обмякшего, насмерть перепуганного мужичка лет пятидесяти, загорелого, плешивого, с кривыми тёмными зубами, а я смотрела в его искажённое страхом ничем не примечательное лицо. Нет, не ошиблась. Это был тот самый низовой, что полтора года назад силой задрал мне подол после проигрыша в напёрстки. Из-за слутова жёлудя... Я заставляла себя не думать об этом, но сейчас от запаха табака, даже в воспоминании, рот противно наполнился слюной, живот сжался.

А вот он, похоже, меня не узнал. Не ожидал увидеть в знатной даме с вооруженной охраной, так уверенно отдающей приказы, ту самую девчонку. Да и сколько у него их было, таких девчонок...

Я подошла ближе. Нечего бояться, теперь мне нечего бояться!

- Вот здесь, – я безошибочно ткнула в нагрудный карман. – У него золото, золотые монеты. Шесть золотых монет – немыслимая сумма для такого оборванца. Они украдены. Я... я видела, как он вытаскивал их из кармана стоящей рядом сьеры, одну за другой. Это возмутительно: в святой праздник Дня всех душ, когда народ Эгрейна близок к сакральной грани, приближающей нас к Высшим богам, омрачать радость празднующих подобной мерзостью. Это оскорбление не только для живых жителей Эграйна, но и для тех, кто пересёк линию заката, – краем глаза я заметила, что регент верхом на своей каурой подъехал и тоже слушает мою маленькую импровизированную речь. Не вмешиваясь.

Низовой перестал лепетать какие-то оправдания, затих и только затравленно озирался. Нижняя губа у него дрожала.

- Поэтому я требую справедливого возмездия. В назидание прочим и в устрашение. Исконно в Эгрейне наказывали воров, отрубая покусившиеся на чужое руки – и страх удерживал иных от греха и злодеяния. Да будет так.

- Сьера Марана... – начал было подъехавший ко мне Гравиль, но я не стала его слушать. Посмотрела на стражников:

- Я лично прослежу за выполнением приказа и приведением наказания в действие. Именем Его превосходительства. Уведите. Пусть праздник продолжается.

Тишина, воцарившаяся на площади, звенела еще несколько мгновений, а потом, когда я села в экипаж, её сменили сперва неизбежные шепотки, а потом голоса, смех и музыка вернулись, точно волны, смывая ужас от безжалостного, моментального и безоговорочного приговора жены регента Ривейна, как следы на песке.

***

Экипаж привёз меня на побережье. Дверца открылась, и я вышла, мигом промерзнув до костей от пронзительного декабрьского ветра, невольно жалея об оставленных на сидении перчатках – но возвращаться за ними уже не хотелось.

Здесь было… ветрено. Очень, очень ветрено. А ещё холодно и пустынно. Волны казались почти чёрными, а песок серым, как ноябрьское небо. Выпавший снег пару недель назад снег, разумеется, давно уже растаял, но погода была по-настоящему зимней.

Я последовала за стражниками. Почти на самом берегу, всего в полуторе сотен шагов от линии моря, храбро стояла небольшая двухэтажная таверна. Такие обычно закрывают на осень и зиму – желающих промерзать на морском сыром ветру, добираясь до неё, не наблюдалось, другое дело – летом. Но, приглядевшись, в окнах можно было заметить всполохи света, как будто там, за тяжелыми занавесками, всё же горел огонь.

Пляж был безлюден, и всё же, разглядывая домик, я не заметила, с какой стороны подошёл Ривейн. Охрана мигом отстала – не исчезла совсем, конечно же, просто отошла, а он взял меня под руку и повёл – не к дому, как мне вначале показалось, а мимо, туда, откуда раздавались приглушённые звуки далёкой музыки. Регент успел переодеться: вместо парадного двубортного мундира с золотыми эполетами и пуговицами, с орденами на груди, на нём теперь был самый обычный военный зимний мундир, безо всяких золотых нитей и украшений, совершенно неприметный.

- Куда мы идём?

- Просто гуляем, – проинформировал Ривейн. – Вы же хотели прогуляться? Как обычные люди, без охраны…

Да, я хотела.

С побережья мы вышли в более оживлённое место на набережной, небольшую площадь – и в ту же секунду оказались подхвачены шумной многоцветной толпой пёстро одетых мужчин и женщин. Темноглазые шегели вели свой нескончаемый хоровод, нас, как и других приблудившихся чужеплеменников, они взяли в него без особых разговоров. Я крепко держала Ривейна за руку, а другую мою руку ухватил молодой весёлый шегель с неожиданно светлыми глазами – видимо, полукровка. Кто держал Ривейна за руку, я не увидела.

Пронзительный струнный плач прерывался отчетливым глухим перестуком множества маракасов, трещоток и шеркунков.

Магичить открыто на улицах Эгрейна было запрещено Высоким храмом, но ничем иным, как стихийной природной магией древнего кочевого народа, я не могла бы объяснить необжигающее ласковое тепло множества костров, через которое прыгали ловкие шегельки, бесстыдно задравшие юбки чуть ли не до середины бёдер.

В шегельских хороводах умение танцевать не имело значения, куда важнее было ощущение неразрываемой общности.

Веселье толпы опьяняло, сперва я боялась посмотреть Ривейну в лицо, но, как только руки ведущих нас разжались, он прижал меня к себе, а я обхватила его за шею. Мне не хотелось, чтобы он разглядывал окружающих нас девиц, ведущих себя слишком уж раскованно даже по моим меркам. Ривейн опустил голову и прижался лбом к моему лбу. Мы постояли так пару минут и двинулись дальше, не размыкая рук. Если закрыть глаза на различные… обстоятельства, это вполне можно было считать совместной прогулкой.

Несмотря на холодный морской ветер, мне было почти жарко. Нас окружали гадалки и фокусники, уличные музыканты и праздные гуляки, мужчины и женщины, дети и старики, безумная разношёрстная толпа, в которой я чувствовала себя своей. Не увидела – почуяла тянущуюся к Ривейну руку неприглядного низкорослого бритвенного, не глядя, ударила по этой руке и, встретившись с чьими-то тёмными глазами, сделала рукой особый пасс, которому научил меня Топор – общий жест всего воровского братства. Бесстыжий чёрный глаз нахально подмигнул мне и исчез.

Из огромного чугунного чана, притулившегося сбоку площади, поднимался пар, и дородная женщина с красным платком, накинутым поверх полушубка, огромным черпаком наливала каждому желающему нечто горячее, густое и красное в подставленные глиняные кружки. Мы протолкались поближе. Мне отчего-то казалось, что Ривейн побрезгует уличным угощением, особенно – явно не мытыми с исхода Высших кружками, но он не дрогнул. Извлёк откуда-то пару монет и протянул хозяйке, хотя этого и не требовалось. С сомнением покосился на меня:

- Ана, вы…

- Это очень вкусно, – хмыкнула я. – Сладко. И пахнет малиной. Попробуйте.

- А откуда вы знаете?

Я осеклась. И правда: откуда благородной сьере Маране Дайс знать, какова на вкус знаменитая шегельская сливница?

- Повариха наша говорила, – как можно более беззаботно откликнулась я, крепко сжимая локоть Ривейна. – А вы?

- Пробовал когда-то в юности. Уже не помню, когда и где.

Ривейн ответно сжал пальцы на моей руке. На улице темнело, и в этой части побережья, не так уж далеко расположенной от Сумрачного квартала, не было другого освещения, кроме уличных костров.

- Пойдёмте куда-нибудь, где… светлее? – неловко спросила я.

- На самом деле, я заказал ужин.

- В таверне на побережье?

- Верно.

- Спасибо. Это очень… кстати.

- Кроме того нам надо поговорить о том, что произошло сегодня, – сказал Ривейн, и я сразу сникла.

В своей прошлой жизни меня редко отчитывали – по большей части, было попросту некому.

Терпеть не могу отчитывания.