Семь моих смертей

Часть 3.

Ривейн не ответил, и я сочла это за согласие, хотя скорее всего он просто не хотел продолжать обсуждать со мной свои «недопустимые» слабости. Выскользнула перед ним, погладила по груди, опустила руку на живот, поджарый, упругий, твёрдый. Еще ниже – ужасно стыдно, но совсем не страшно, разве что – что он меня оттолкнёт. Коснулась через плотную ткань брюк его плоти, которой перестала бояться, которую научилась принимать без отторжения всего за несколько раз украденной у другой женщины близости. Я не верила в милосердие Высших, но что-то во мне сопротивлялось столь грубому нарушению их запретов. Прелюбодеяние – грех. Он грешил по неведению, я – с открытыми глазами.

- Пусть темнота будет для вас ассоциироваться со мной, а не со смертью, – сказала я, свободной рукой беря ближайшую свечу, второй рукой продолжая ласкать его, не отрывая взгляда от его лица. Впрочем, я тоже – смерть, только он об этом не знает. Что я буду делать, если мне прикажут убить его? Если Арванда начнут резать по частям, как и угрожали?

Не могу об этом думать. Не могу об этом не думать.

Я поднесла свечу ближе к нашим лицам.

- Задуйте её сами. Давайте же.

Ривейн молчал, и пламя отражалось в его глазах. Плясало, и с этим шрамом, с этим полубезумным взглядом он походил на демона. Но напряженный упругий член под моими пальцами выдавал вполне человеческие чувства и желания.

Свеча погасла.

Свеча погасла, а темнее не стало, ведь это была лишь одна свеча из многих, но глаза Ривейна как будто продолжали гореть. Я уронила безжизненное восковое тельце на пол, успев подумать о том, что воск может безвозвратно испортить дорогой ковёр. А больше не думала ни о чём: Ривейн дёрнул меня на себя, резко, почти грубо, так, как он никогда раньше не делал, и поцеловал тоже грубо, прикусывая губы, язык, расстёгивая платье, стягивая бельё. Его мозолистые пальцы щекотно пробежались по животу, раздвинули складочки между ног, и из-за резкости вторжения мне стало больно даже из-за пальца… двух пальцев. Я ойкнула, хотя не пыталась отодвинуться от него, и он тут же остановился, словно опомнился, убрал руку. Упёрся лбом в мой лоб.

- Простите.

- Нет, всё в порядке…– тихо сказала я, опережая его обычные вопросы, проводя рукой по его щеке, чуть более колючей, чем обычно. Всем телом подаваясь, выгибаясь ему навстречу. До диванчиков мы так и не дошли, но ковёр с коротким густым ворсом перед окном со снегопадом устраивал даже больше. – Мне не неприятно, мне… Продолжайте, просто не так быстро. Продолжайте, пожалуйста. Продолжайте…

Слут, это сказала я. И сказала вслух. Взяла его за руку и потянула к себе, опускаясь на ковёр, подтягивая к животу согнутые в коленях ноги.

- Никогда не заставляйте меня. Но я сама… Сама… всё в порядке, Ривейн.

Слут, сделай так, чтобы я замолчала!

Он и сделал. Впрочем, совсем молчать не получалось – мои выдохи сквозь сжатые зубы были точно мазки белой краски на чёрном пологе тишины.

***

Я открыла глаза: судя по темноте за окном, если и задремала, то ненадолго. Кажется, по-прежнему я находилась в малой обеденной зале, слишком просторной, чтобы быть моей комнатой. Лежала на ковре у окна. Голая. И не одна: присутствие Ривейна за спиной ощущалось так же явно, как если бы он был сделан из золота, но это было не давящее ощущение, без какого-либо привкуса. Просто я знала, что он рядом.

Мне нужно было встать, одеться и возвращаться к себе. Регламент… я заснула, и регламент пошёл под откос. Какие там тридцать минут, как бы ни все три часа. Наверное, регент злится на меня из-за этого.

Но вставать не хотелось.

Его рука мягко погладила меня по голове, по щеке, и я почувствовала, как что-то небольшое и гладкое касается губ. Попробовала зубами – какая-то ягода. Стоило её раскусить, брызнул сок с кислинкой.

- Никогда не видел русалок.

- Что?

Я даже привстала на локте, повернулась. Свечи продолжали гореть, кроме той, единственной погашенной.

Регент мягко отвернул меня, оставаясь за спиной, там, где я не могла его видеть. Но продолжал поглаживать то плечо, то локоть, то бедро, а ещё кормить этими кисло-сладкими ягодами. Придвинулся ближе, прижимаясь грудью к моей спине.

- Русалок не видел, сколько ни плавал, – тихо и размеренно заговорил он. – Добился всего сам, без протекции. У нас была небедная семья, но к морю отношения никто не имел. Старшие братья пошли в торговлю, помогать отцу, а я поступил в Морской эгрейнский корпус. В каком-то смысле мне просто везло: я был младшим ребёнком, отцу больше были не нужны помощники, против моего выбора не возражали. Учился, ходил в море потихоньку, поначалу были не военные плавания, а каботажные. Кругосветку сплавал, получил звание лейтенанта, пару орденов прихватил. Потом, восемь лет назад, вместе с пимарцами проводили уже боевые операции против Каменного континента. Разбили их подчистую, – по голосу я почувствовала, что Ривейн улыбается. – Я стал капитаном и получил свой корабль. А потом дармаркцы опять высадились на островах, пимарцы, бывшие наши союзники, были вынуждены их поддержать. Четыре года назад стал вице-адмиралом, потом адмиралом… Вышел на сушу после ранения, долго восстанавливался, стал служить королю на суше… Собаку завёл. Что ещё вы хотели узнать?

- Всё. Хочу знать о вас всё.