Семь моих смертей

Эпилог

Конечно, занимать место покойной сьеры Дайс мне не хотелось, но я таки предложила Ривейну оставить всё, как есть. Так было бы проще, а я не амбициозна и не суеверна. Но как можно было бы объяснить появление Верейны? И Ривейн пошёл долгим и сложным путём, и в итоге всё утряслось.

Для всего Эгрейна Марана Холл скоропостижно умерла несколько дней спустя от сердечной хвори. В каком-то смысле, так оно и было, ведь сердце у моей дальней родственницы в некотором роде было каменное, а что это, как не его существенный порок. Её отпели, похоронили, а ещё через три месяца – сокращённый срок траура для бездетного правителя – Его Величество женился снова, на дальней родственнице Мараны, очень похожей на неё девушке, правда, с чуть более тёмными волосами. Слухи об этой загадочной смерти, не менее загадочной женитьбе, а также о внезапно возникшей, официально и с благословения Высокого храма удочерённой Его Величеством Ривейном юной принцессе, чей возраст недвусмысленно намекал на то, что новобрачные были близко знакомы в разгар первого брака короля, побурлили, конечно, но недолго. Верейна была признана официально, в том числе представителем Высокого храма, а что касается Мараны, то было объявлено, что первый брак молодого короля был фиктивный по сути: первая жена воздерживалась от близости с мужем в результате прогрессирующего душевного недуга. Поскольку королева последние два года была бесконечно далека от граждан Эгрейна, история эта быстро и, подозреваю, не без определённых усилий обросла красивым романтическим флером, который так нравится простому народу. Безумно влюблённый король, женатый на безумице и, безусловно, несчастный, простая юная девушка, поддавшаяся зову сердца, очаровательный плод их страсти…

- А разве не так? – рассеяно отозвался на мои скептические сентенции и попытки постучаться лбом в стену Ривейн. – Всё так. Не думай об этом.

Ему, как я поняла, мнение окружающих об наспех состряпанной легенде действительно было безразлично.

- Раньше ты не относился к своей репутации столь равнодушно, – попеняла я.

Ривейн пожал плечами.

- Никто не посмеет говорить плохо о тебе или о Верейне. Женщины, которых я люблю, всегда будут под моей защитой, и все это знают. Я и так почти потерял вас по собственной глупости. А завистливые мысли всё равно не уничтожить. Стоит ли переживать. Это не то, из-за чего свергают правителей.

И я… не нашлась что ответить. Всё это звучало слишком хорошо.

- Не хочу, чтобы по поводу Вереи ходили грязные сплетни, – сурово постановил мой король, и спорить с ним я не стала. С ним вообще лучше не спорить, если губы сжаты и появляются такие характерные морщинки на переносице, а в глазах так и стоит «Как ты могла, Вердана!»

Тогда, после первой встречи моей Верейки и Ривейна в лагере шегелей, мы отправились во дворец все вместе, в одном экипаже. Усадив дочь на колени и уткнувшись носом в её затылок, я приготовилась выслушать все те справедливые гневные упрёки и обвинения, которые Ривейн мог – обязан был! – высказать мне. И он мрачно, сердито и одновременно печально смотрел то в окно, то на потолок, то на меня и Верею – и довольно долго ничего не говорил, так что я опять успела надумать себе всякого. От непривычной тряски и новых впечатлений малышка задремала, а Ривейн сдвинул брови и протянул руки:

- Давай подержу.

Я посомневалась пару мгновений, а потом осторожно передала ему спящую девочку, и мы одновременно взглянули на её приоткрытые во сне губы и прилипшую к влажному лбу чёрную прядь волос. В кулачке она так и сжимала взятый у Ривейна, уже изрядно помятый цветок.

Складочка на переносице Ривейна слегка разгладилась.

- Ну, давай, – со вздохом сказала я.

- Что – «давай»? – шёпотом отозвался он, продолжая разглядывать Верейну, и при других обстоятельствах я бы умилялась этой дивной картинке, которую не чаяла никогда увидеть. Они так хорошо смотрелись вместе. Естественно.

- Ругай меня. Скажи мне всё, что ты обо мне думаешь. Не щади, не подбирай слова и не держи в себе ничего. Я готова.

Внезапно Ривейн улыбнулся, одними кончиками губ.

- В первую минуту хотел.

- А сейчас?

- Знаешь… Я ехал сейчас и вспоминал всё то, что ты мне рассказала, – неожиданно мягко произнёс он. – Твоих родителей, твоё детство и юность, все злоключения после встречи с Декорбом… И подумал – даже если ты была не права, какого Слута я буду добавлять что-то ещё на чашу весов твоих горестей? Мне так жаль, что меня не было эти два года с вами, что вас не было у меня. Но сейчас вы рядом. И мне совершенно не хочется тебя отчитывать. И не проси.

- А чего тебе хочется? – тоже понижая голос, спросила я. Такой ответ был… неожиданным. Ривейн наклонился ближе, поцеловал кончик моего носа, дразня губы горячим дыханием. Экипаж начал постепенно замедлять ход, а Верейка открыла глаза, не заплакала, но сморщила нос, увидев Ривейна так близко, губы мелко задрожали. Я принялась тихонько напевать мелодичную шегельскую колыбельную, одну из тех, что она слушала с рождения, прижавшись к щеке Ривейна, чтобы Верея могла видеть нас обоих.

Так мы и вернулись втроём в Гартавлу.

***

Королевским детям, отученным от груди, уже полагалась отдельная спальня, горничные, няни и гувернантка или гувернёр, но, как я грозилась ранее, когда Верейны ещё и в помине не было, я решила справляться с минимумом помощников и поставила кроватку дочки к нам в спальню. От первых месяцев жизни, проведённых в лагере шегелей, дочери досталась любовь к музыке и танцам и удивительная неизбалованность – редкость для девочки, у которой, помимо отца, глядящего на неё, как дракон на своё сокровище, есть ещё шесть разновозрастных дядей, души не чающих в единственной маленькой девочке во всём нашем большом семействе.

Что касается братьев, то видимся мы теперь не так часто, как хотелось бы, но нельзя забывать о безопасности, в конце концов, недоброжелателей у венценосных особ, к коим теперь отношусь и я, всегда хватает. Мальчишки ни в чём не нуждаются, но и не бездельничают, каждый из них нашёл своё призвание и подходящий род занятий в соответствии с возрастом и личными склонностями. Ларде, которая вот уже больше десяти лет, не покладая рук трудилась, работала и воспитывала детей, наняли помощниц, правда, она всё равно крутится день-деньской – трудно менять некоторые привычки. Однако теперь у неё есть время и средства заняться собой и собственной семьёй.

Лечение и забота близких помогли Арванду вернуться к нормальной жизни, хотя и не сразу и не без последствий. Спустя несколько месяцев к нему частично вернулась речь, хотя говорит он всё ещё не очень внятно, боится громких звуков и темноты, частенько мучается от головной боли и кошмарных снов. С ним занимаются учителя на дому, и пусть его пока трудно назвать здоровым мальчишкой, похожим на своих сверстников, с каждым визитом мне все меньше хочется плакать, глядя на маленькие, но верные шажочки его успехов. Именно его больше всех любит моя Верея, ей он улыбается и с ней старается говорить чётче и громче, ей охотнее читает вслух, чем своим педагогам и ради неё готов заниматься ненавистной гимнастикой.

Джус узнал обо всём раньше моих братьев, которые познакомились с избранником своей Данки и племянницей только за пару дней до официального бракосочетания. Мне тяжело дался этот разговор, хотя мы никогда ничего друг другу не обещали, но верный друг, молчаливо пронесший свои чувства сквозь годы, заслуживал хотя бы запоздалой откровенности и расстановки всех точек.

- Ты его любишь? – спросил Джус, глядя в окно, где-то за которым в ожидании меня томился очередной королевский экипаж, немым укором моему твёрдому решению уделить время «этому рыжему, который посмел тогда тебя лапать». Я кивнула на вопрос приятеля, предвкушая закономерный следующий:

- А он тебя?

- Он почти никогда не говорил об этом напрямую, нет, он вообще об этом не говорил, но… но любимой я себя чувствую, – сказала я поднимаясь. – Прости меня, если сможешь. Ты самый лучший друг.

Джус неожиданно улыбнулся, тепло и грустно.

- Прощать тут не за что.

Наверное, он был прав.

***

До официального бракосочетания нам с Верейкой выделили отдельную комнату. Может, Ривейн меня и ждал, но к появлению ребенка точно не был готов. Слуги таскали какие-то вещи, игрушки, мебель, и от всей этой суеты мы с Вереей обе притихли, сели на кровать, наблюдая за творящейся вокруг суматохой. Тогда ещё я плохо понимала, как будет выстроена наша дальнейшая жизнь, насколько свободно мы будем перемещаться по дворцу, не будут ли тыкать в спину Верейе. Дочка жалась ко мне: к замкнутым пространствам, игрушкам, отсутствию детей и множеству незнакомых взрослых рядом не привыкла, так что в итоге я спросила у Лайи, можем ли мы выйти в сад. Девушка округлила глаза.

- Как вам будет угодно, сьера Вердана!

Замок, по которому мы медленно шли с Вереей, безжизненным уже не казался. Слуги здоровались почтительно, и на их лицах не было ни малейшего удивления, ехидства и сдержанного сарказма при виде меня или дочери. То ли Ривейн провёл разъяснительную работу, то ли меня действительно никто не узнавал... Мы вышли в сад, и Верея, напряжённая, со сжатыми в кулачки ручками, ощутимо расслабилась.

Отвратительного привкуса гидраргиума не ощущалось вовсе. Летний сад был прекрасен и на вид, и на вкус, и по запаху – многочисленные цветочные клумбы, с кустов сняли серые вуали, кое-где прогуливались благородные сье и сьеры, суетились слуги… На тропинку выскочила кошка, вздыбила было спину – но в следующее мгновение довольно бодро сиганула в кусты.

Верея засмеялась, показывая на неё пальцем, а на тропинке показался Артин с Канцлером на поводке.

- Доброго дня, сьера, – вот у мальчишки во взгляде пылало живое любопытство, но ни одного вопроса он не задал, конечно же. И всё же не удержался. – Как же хорошо, что вы вернулись! И отец будет рад, он уж так по вам скучал, так скучал…

- А кто я? – не удержалась от неуместного замечания и я.

- Как это кто? – Ривейн подошёл сзади, и Артин сразу подобрался, нацепил на лицо самое что ни на есть торжественно-почтительное выражение, соответствующее моменту. – Сьера Вердана, двоюродная сестра Её Величества Мараны, безвременно покинувшей нас. И моя невеста, о чём, до окончания траура, распространяться, конечно же, неприлично.

Верея засмеялась снова – Канцлер лизнул её в щёку, и мы, трое взрослых, опустили на неё взгляд, а я вздохнула. Чёрная краска была нестойкая, после мытья с особым средством Верея уже не выглядела жгучей брюнеткой, теперь её волосики были цвета полевого ковыля. И эти болотно-зелёные глаза… Глупо думать, что у кого-то останутся сомнения. Но к мелким сложностям я готова, если нет нужды волноваться о самом главном. Верея привыкнет носить туфли и мыть лицо и руки ежедневно, а не только когда идёт дождь. Я привыкну к тому, что буду засыпать не одна. Ривейн привыкнет к тому, что у него есть дочь. Дворец и его обитатели – к новой королеве. Всё наладится, рано или поздно.

- Сейчас мне нужно идти, но я приду пожелать вам спокойной ночи, – шепнул Ривейн мне на ухо. Он редко позволял себе поцелуи или объятия на людях, но стоял так интимно близко и смотрел на меня, на Верею, так, что ни у кого не могло остаться никаких сомнений относительно нас троих.

Да ну и пусть.

- А, ну это, сьера Вердана, значит, – немного гнусаво пробормотал Артин, которого тоже язык не поворачивался называть «мальчишкой». Вырос. – Никаких проблем, месьера. Только я всё равно ничего не понял, как оно так бывает-то.

- Да ты не напрягай голову, – посоветовала я. – Пусть идёт, как идёт.

Применить бы этот совет к себе самой!

***

Вечером, уложив Верею спать, я дожидалась возвращения Ривейна с очередного заседания, присутствовать на котором пока не могла. Подошла к окну. Не верилось, что когда-то я буду смотреть из дворцового окна в летнее небо, дышать полной грудью, верить в завтрашний день и чувствовать себя счастливой.

Но кажется, это так.

Ривейн вернулся, когда сон почти что меня сморил меня, подошёл беззвучно, поцеловал в шею.

- Ты почему не в кровати?

- Тебя ждала.

- Траур закончится, пройдёт свадебная церемония, вы здесь ненадолго, обещаю.

- Я всё понимаю, – торопливо сказала я. – Не думаешь же ты…

- Не думаю. И не бойся ничего. Я знаю, что тебе не по себе. Мне тоже. Если кто-то посмеет обидеть тебя или Вери, только скажи.

- Никто не посмеет.

- Что-то ещё?

Я расслаблялась от мягких прикосновений его губ, его рук, и не сразу поняла смысл в вопроса.

- Если что-то нужно, если что-то не нравится, говори сразу, ладно? Я крайне плохо понимаю намёки… Может быть, я что-то упустил.

- Ну… не знаю, – я и вправду задумалась. – Никаких ежедневных осмотров лекаря. Никакого регламента. Никаких интрижек с фрейлинами.

- Я же говорил…

Ривейн оборвал сам себя, потянулся ко мне, даже не целуя – лаская губами, принялся расстёгивать платье, но на середине пуговиц вдруг остановился. Заглянул мне в глаза.

- Всё хорошо? Ты не против?

- Откуда такие мысли? – я поразилась его проницательности. Всё было хорошо, мне было хорошо с ним, как и всегда. И только один-единственный червячок сомнения с острыми зубами то и дело прикусывал… Только один и маленький, но он был.

- Ты напряженная… здесь. И здесь.

Он коснулся плеч и живота.

- Всё хорошо. Просто… Знаешь, я вернулась к тебе в довольно потрёпанном виде, – хмыкнула я немного смущённо. – Перед тем, как попасть к тебе в первый раз, я всячески прихорашивалась, а теперь? Кожа грубая, сама хромая, и… вот ещё.

Платье наконец спало к ногам, я приложила руку Ривейна к обнажённой коже, и он довольно быстро коснулся грубого тёмного рубца внизу живота.

- Мне не повезло дважды, – я прикрыла глаза. – Верейка ногами вниз пошла, а лекарь Пегого прозевал, он всё больше по ранам да по бандитским травмам специализировался, по женским делам опыта совсем не имел. А во-вторых, я вообще у шегелей была, когда всё началось. В общем, у них там свои особые женщины для принятия родов есть, повивальницы, своё дело знают, так что мы с Верейкой обе живы остались, но залечивают они из рук вон плохо.

- Тебя резала какая-то неграмотная бабка?! – с плохо скрываемым ужасом переспросил Ривейн.

- Тссс, – я взглянула на кровать Верейны, отделённую от нашей полупрозрачным пологом. – Я не жалуюсь, я благодарна им всем, но…

- Ты благодарна всем и опять думаешь плохо обо мне и о себе, – Ривейн наклонился и, игнорируя мои слабые протесты, поцеловал в живот чуть выше пупка. – Всё, что можно поправить – поправим. А что нельзя, оставим, как есть, и будем любить.

Я открыла рот, чтобы возразить, но губы Ривейна мягко, но настойчиво, не огибая шрам, скользнули ниже, руки обхватили бёдра, удерживая, не давая отстраниться, и я, бросив ещё один взгляд в сторону кроватки Верейны, с тихим свистом втянула воздух, запустила руки в его волосы и прикрыла глаза.