Семь моих смертей

Часть 2.

Кони зафыркали, запереминались в стойлах, реагируя на наше вторжение. Солнечный свет пробивался в небольшие квадратные окна, а под сапогами хрустела солома. Королевские конюшни снабжали горячником, внутри было тепло.

- Сами будете… – начала было я, но продолжать не имело смысла. Ривейн утянул меня в пустое стойло и прижал к себе.

- Вы нарушаете регламент, – сквозь редкое и нестройное ржание лошадей я слышала биение собственного пульса.

- К Слуту регламент. Прошло целых пять дней. Без вас.

Под плащом с меховой оторочкой и пелериной, жакетом и длинной свободной однослойной юбкой у меня были бриджи для верховой езды. Заказала у модистки несколько дней назад, решив, что небольшое нововведение из мира «моды» практичных низов только оживит высокую моду, во всяком случае, для меня, вынужденной экстренно осваивать верховую езду. Но для Ривейна, торопливо и бесцеремонно стягивающего с меня одежду и задирающего амазонку, это стало сюрпризом. А я воспользовалась моментом, чтобы повернуться к нему, для надежности обхватив его лицо руками.

- Вы с ума сошли? Что на вас нашло? Фрея разве не…

- Замолчите.

Он прижался ко мне губами, и это не было похоже на поцелуй. Скорее, на попытку закрыть болтливой жене рот. Я отодвинулась, постаравшись сделать лицо отстраненным и скептическим, правда, не была уверена в результате.

- Вам настолько неприятно, Ана?

- Вам это важно? Не думаю…

- Замолчите.

Я замолчала, обиженно и даже возмущённо, чувствуя, что внутри меня – словно маленький Высокий храм во время праздничного служения. Чьи-то ладони отхлопывали единый ритм, заходились в плаче колокола.

Ривейн снова наклонился ко мне и поцеловал уже по настоящему, мягко, но требовательно раздвигая губы, а мне так хотелось то ли заплакать, то ли ударить его, со всей силы, кулаком нос разбить, потому что поцелуи – это лишнее. Для него лишнее!

«Останусь с ним?»

Я упёрлась в его плечи – надеюсь, магическая клятва не воспрещала хотя бы это. Молчать я не могла.

- Что с вами? – сказала я, чувствуя его ладони, совершенно недвусмысленно сползшие ниже моей талии. – Что вы творите?

- Вы против?

- Разве я могу быть против? – прозвучало горько, но вряд ли он догадывался об истинных причинах этой горечи. Я не была против. Не якобы-Марана, связанная долгом, клятвой и чем бы то ни было ещё, а я. И от этого мне было так муторно. От этого так больно. От этого я позволяла себе говорить не то, опять и опять. – Целители уже досмотрели вашу племенную скотинку, она здорова, чиста и готова к очередной плановой случке.

Ривейн со всей силы вдруг ударил кулаком по деревянной стенке, старой, но всё ещё крепкой. Я схватила его за руку.

- Вы однозначно сошли с ума.

Абсурдным образом почувствовала досаду. Выдернула деревянную узкую щепку, вонзившуюся в мякоть его ладони, посмотрела на выступившую красную капельку. Наклонилась и, не давая себе времени обдумать, слизнула её. Вкус крови отдавал железом. У него были сильные пальцы, большие ровные ладони, но я знала, как настойчиво и бережно они могут меня ласкать. Он никогда ещё не поднимал на меня руку, и хотя его сила подавляла, по-настоящему страха перед ним я не испытывала.

Я сдалась, напряженное тело расслабилось, задрожало. Он это почувствовал.

- Возможно, сошёл.

Ривейн повернул меня лицом к этой самой стенке, протискивая между нею и моей щекой свою ладонь, а второй рукой стянул почти до колен мои бриджи. Можно было бы ему помочь, но я не стала. Мои руки безвольно свисали вдоль тела.

- Что это за наряд? – щекотно прошептал он в ухо, а я совершенно потерялась, цепляясь за этот дурацкий простой вопрос. – Почему вы надели штаны под платье?!

- Так удобнее… ездить.

Ощущение внезапно оголившейся беззащитной кожи злило и будоражило, голый человек по определению уязвим. Подобная уязвимость рядом с ним была невыносима. Теперь Ривейн возился с собственными брюками, а я не могла выдерживать тишину, прерываемую только колокольным безумием внутри, шуршанием одежды и чуть беспокойной лошадиной перекличкой:

- Целители непременно должны осмотреть и вас. Вы ведёте себя безумно. Возможно, вашу голову еще можно… – вздрогнула, чувствуя поверхностное прикосновение горячей плоти к ягодице, но договорила из чистого упрямства. – Вылечить.

Он заставил меня прогнуться к нему, точнее, мне хотелось думать, что заставил, но это, увы, было не так. Я сама прогнулась к нему, ненавидя саму себя за то, что мне хотелось поторопить его. Слишком медленно, не знаю, зачем и кого он заставлял ждать.

- Так вам неприятно? – прошептал он, медленно скользя вперёд и назад, поглаживая рукой поясницу и ягодицы, а затем проталкиваясь внутрь моего бесстыдно податливого тела.

И я ответила, вцепившись ногтями в его руку:

- Очень. Не-приятн-но, – голос позорно сорвался на последнем слоге. – Очень неприятно…

Пальцы всё сильнее сжимались на бёдрах, задавая темп, кажется, с каждым толчком я чувствовала его в себе всё глубже, раскрываясь, подаваясь ему навстречу. А потом Ривейн обхватил меня под грудью, подтягивая ещё ближе, горячо и часто выдыхая мне в шею, и я задрала голову, пытаясь отыскать его губы, хотя делать этого и не стоило. Открыла глаза – и мы посмотрели друг на друга, прежде чем выдохнуть ставший общим воздух.

- Если хотите остановиться… Вы хотите остановиться, Ана? Я не хочу… не хочу принуждать вас. Силой – не хочу.

Сволочь. Не нужно вот этой игры в обоюдное желание. Оно не обоюдное. С его стороны – похоть и расчёт, с моей – попытка смириться с неизбежным. Необходимость смириться – мне не нужно с ним конфликтовать, наоборот – если в какой-то момент придётся умолять сохранить жизнь обманщице, лучше это делать не в состоянии войны. Войны, исход которой обречён на поражение.

Я и смирилась, как могла. Прижалась к нему ещё сильнее, запрокинула голову, спускаясь поцелуями от колючего подбородка до стоячего воротничка камзола. Пять дней.

- Ана…

Пусть как хочет, так и называет. Но… «Ана» – это не «Мара», моё собственное имя тоже можно было так сократить. Всё-таки я ещё не до конца сдалась, хотя он приподнял мою ногу, обостряя ощущения до предела.

- Понятно, почему здесь, – сказала, нет, простонала я, стараясь чуть меньше стучать зубами. – Для племенной скотины в стойле самое мес…

Ривейн зажал мне рот рукой, и я её прикусила, да что там – впилась зубами, темп толчков ускорился, и меня выгнуло дугой, в глазах потемнело. Если бы он меня не держал – упала бы, настолько острым, почти болезненным было удовольствие, прошившее меня насквозь.

Но он держал. А потом отстранился, резко, слишком резко – и я почувствовала горячие капли семени где-то на пояснице.

- Как… расточительно, – прошептала, всё-таки оседая на солому, ужасно хотелось натянуть штаны или хоть чем-то прикрыться, сухие соломинки кололи обнажённые ягодицы и бёдра, но руки не слушались. – Не предаёте ли вы тем самым Эгрейн…

Что он хотел мне продемонстрировать? Не только племенная скотина? Зачем? Я всё равно ему не поверю.

Пучком соломы он вытер мне спину, а я сделала над собой усилие и встала. На влажную от пота кожу узкие брюки натягивались с трудом, колени дрожали. «Какой стыд», – пришла более чем запоздалая мысль. Кажется, намерения регента были очевидны всем, кроме меня.

Между ног всё ещё было влажно, в низу живота тянуло. Нужно вымыться, чем быстрее, тем лучше.

Ривейн, тоже успевший натянуть брюки и поправить камзол, мягко повернул меня к себе, поглаживая щёку, подбородок, и опять потянулся за поцелуем, медленным, тягучим, неторопливым. И я опять не смогла оставить сжатыми свои губы. Это было ещё более интимно, потому что лишено смысла. Не соитие во имя продолжения рода, просто нежное, горячее и влажное касание, позволяющее распробовать вкус друг друга. Ради удовольствия от близости. Как благодарность. Как признание.

Ужасная ложь. Но его слова про пять прошедших дней будоражили меня даже больше прикосновений. Пять дней, да. Я тоже считала.

- Лошади замолчали, – сказала я вслух, как только восстановила дыхание, желая стукнуться головой о многострадальную стенку.

- И что?

- Презирают нас, наверное.

Пару секунд регент молчал, а потом… а потом засмеялся, глухо и тихо, прикрывая лицо рукой, но всё же. За всё то время, которое я провела в Гартавле, я первый раз слышала, как он смеётся.

***

- Что это? – спросила я у Аташи, когда та неловко протянула мне какой-то холщовый пакетик.

- Орехи, ягодка моя. Угостись, а то ж регент-то их не любит, не поставляют во дворец…

И почти без перехода, без предисловия, продолжила:

- Была я в том доме-то.

Пауза.

- И? – не выдержав, поторопила я. – Что?

Сердце ходило ходуном, так, что я вцепилась пальцами в скамейку.

- Да ничего. Нет там никого.

Я села.

- Как никого? Быть такого не может! Там обязательно должен хоть кто-нибудь быть!

- Не было. Света ни в одном окошке не горело, и в дверь-то я цельный час колотилась, – ни звука, ни шороха. Соседка, баба какая-то, вышла на шум, я к ней, где, мол, хозяева, а она только глазами зыркнула, злобно так, ушла к себе да дверью хлопнула. Около часа я там бродила. Никого нет, ягодка. Ни души.

Этого не могло быть. Никак! Они никогда не уходят все одновременно, вечером мы всегда дома, и Ларда дома. Дом, полный мальчишек, не затихает до полуночи, и дел полно у каждого. Даже если нет Арванда. Нет меня. Остальные должны быть, это не обсуждается! Брай, Грай, те могут загулять, особенно без присмотра, но Торн, Гар, Лурд… Кто-то должен был остаться! Не может не быть никого.

- Что случилось-то, солнышко? Может, что не так глупая Аташа сделала, а?

Пришлось закусить ладонь, потому что выть, орать, проклинать и плакать вслух было нельзя. Не при Аташе. Не в саду, где из окон дворца на нас может смотреть кто угодно, не при Фрее, нельзя, нельзя! Сначала я должна узнать точно, довести дело до конца, и только потом, когда я выясню доподлинно, где каждый из них, только когда я отомщу за каждого из них, вот тогда я буду визжать, разрывая ногтями кожу на лице, вот тогда я провалюсь под лёд своего отчаяния. Но не раньше. Ни мгновением раньше.

Я убрала руку от лица и сказала перепуганной и расстроенной поварихе:

- Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо тебе большое. Просто не ожидала, что жильцы… переедут так скоро.

- Всё-таки ты очень изменилась, – после небольшой паузы сказала Аташа. – Мать моя мне всё твердила, что люди никогда не меняются: враки это! Совсем другая. Повзрослела, мудрее стала. Добрее.

- Обними меня, – попросила я. И в её тёплых, мягких и полных руках моя боль отступила, пусть только на пару минут и на пару шагов, но мне стало чуточку легче.