Семь моих смертей

Часть 2.

Примерно через пару часов мы снова остались в одиночестве. Ривейн вызвал пару каких-то особо доверенных слуг, которые облазали всю его комнату и обнаружили ещё три микроскопических серебристых шарика – возможно, остальные собака вынесла из комнаты на подушечках лап. Покои Его превосходительства перемыли, вернувшегося с прогулки Канцлера – действительно, уже вполне бодрого и проявившего интерес к еде – тщательно вымыли тоже, шарики запаяли в стеклянную колбу и убрали, до изучения некими учёными умами. Мои губы смазали масляным кремом, хотя неприятные ощущения ушли сами собой.

И вот мы остались одни – не считая собаки.

- Не знаю, что вы сделали, но… – Ривейн сел на свою огромную кровать, устало сдвинул пряди влажных светлых волос со лба. Посмотрел на свои сжатые в замок кисти рук. – Спасибо. Не думал, что у вас ещё и целительский дар…

- У меня его нет, – сказала я, чувствуя странную усталость, тяжелую, но приятную. Неловко и нерешительно присела рядом. – У меня его совершенно точно нет, и я сама не понимаю, как и что именно произошло. Возможно, дело вообще не во мне.

- В вас. Иногда мне кажется, что всё заключается в вас.

- Например, ваша коронация? – хмыкнула я. – Да, возможно.

- Не только, – очень серьёзно отозвался он. Помедлил, развернулся и положил руки мне на плечи, мягко массируя уставшие мышцы.

- Устали?

- Да, – не стала я спорить. – Мне… пора. Поздно.

- Оставайтесь, – он не делал попытки, как раньше, ни залезть мне под корсаж, ни поцеловать, ни что-нибудь в этом роде, просто разминал плечи. Я вспомнила встречу в конюшнях. Прошло больше пяти дней с нашей последней нашей интимной встречи. Неужели Ривейн уже успел пресытиться мной? Или та глупая сцена с Эхсаном напрочь его от меня отвратила?

- Вы предлагаете мне остаться здесь? А сами уйдёте? – уточнила я. Мы, вроде бы, и не мирились толком. Но шестидневное воинственное противостояние вдруг ушло без следа и показалось невероятной глупостью.

- Я тоже останусь.

- У меня задержка, почти семь дней, – тихо сказала я. – Впрочем, вам наверняка известно.

- Известно. Но лекари ещё ничего не говорят. Хотя после сегодняшнего… трудно верить лекарям.

- В любом случае, если ваши усилия увенчались успехом, – против воли это прозвучало слишком горько, – можно расслабиться и не заставлять себя.

- Заставлять себя в чём? Выражайтесь яснее, пожалуйста.

- Бросьте, Ривейн. Что бы вы ни говорили, наш брак – это договор, итогом которого является нужный вам ребёнок. Если ребёнок будет, во всём остальном для вас уже нет необходимости. У вас нет необходимости во мне. Давайте говорить открыто, без прикрас. Так будет проще и честнее.

- У меня нет необходимости? Вы так думаете? А что насчёт вас?

- А для моих желаний в вашем одностороннем договоре не нашлось место. Послушайте, меньше всего на свете я сейчас хочу продолжать этот бессмысленный разговор. Я устала и хочу спать.

- Спите. Здесь.

- Здесь?! – я посмотрела на собачий коврик и спящего Канцлера.

- Высокие боги, Ана!

Ривейн провел пальцами вдоль моего позвоночника. Это было приятно.

- Устали, но слушать ещё можете?

- Могу.

- Мне нужно сказать вам кое-что… А потом, если вы захотите вернуться к себе, я вас провожу.

- Хорошо. Говорите.

- Когда вы такая покорная, мне становится не по себе.

Регент бесшумно поднялся, подошёл к своим рядам своих многочисленных подсвечников. Постоял, а потом задул одну свечу. Другую. Третью.

- Что вы делаете?! – я заставила себя тоже подняться, встала за его спиной.

Ривейн не ответил. Очень скоро свечей осталось меньше половины, и комната погрузилась в полумрак. Не темнота, но гораздо темнее, чем раньше. Мне казалось, что его тело чуть вздрагивает, и я взяла его за руку. Сжала пальцы, надеясь, что этот жест не оскорбит его.

- Жалеете меня?

- Нет. Что вы хотели мне сказать?

Ривейн развернулся ко мне и вдруг обнял, стискивая плечи.

- Я должен попросить прощения. По всем пунктам.

- По каким пунктам? – не поняла я в первый момент, а потом вспомнила. – Ривейн…

- У матери нас было пятеро, – сказал он. – Но она и после пятого ребенка на четвёртом десятке оставалась удивительно красивой. Живая, стройная, сильная…

У меня сердце сжалось от горечи.

- Она…

- Она нас бросила. Устала, видимо, от этого всего, отец был неплохим человеком, но он за ней не успевал. Не дотягивал. Сбежала с одним… Мне было уже двенадцать лет, когда я навсегда её потерял.

«А мне десять», – я прикусила язык.

- Я так её ненавидел тогда. Отец знал обо всём ещё до её ухода, но не смог удержать. Я тогда думал, что он слабак, потому что полагал, что удержать проще простого, если есть сила. А глядя на вас тогда… с Эхсаном, который так держал вас за руку…

- Сила решает не всегда, – прошептала я, любуясь тенями на его лице.

- Простите. Я бы вас… не обидел.

- Знаю.

- А я не знаю, что делать теперь, – сказал он вдруг, тоже разглядывая меня из-под полуопущенных ресниц.

- Высокий храм запрещает… если женщина носит ребёнка? – спросила я.

- С чего вы взяли? О подобном мне не известно.

- Так чего вы ждёте? – шепнула я, умирая от стыда. – Прошло целых шесть дней. А вы стоите, как дерево.

- Вы считали?

- А вы – нет?

Мы опять оказались около кровати, и я едва не наступила на Канцлера, ноги путались.

- Не прогоняйте меня… потом.

Зелёные глаза Ривейна чуть округлились.

- Прогонять… вас?! Ана, но вы же сами всегда уходили. Ещё тогда, в самом начале, вы говорили мне, что предпочитаете спать только в собственной постели, и я не настаивал…

Слутова Марана.

- Всё изменилась, – сказала я, не имея возможности признаться ему иначе. – Я изменилась.

- Да. Очень. Словно уголёк разгорелся пламенем. И поджёг всё вокруг. Согрел.

Он уже целовал меня, губы, шею, плечи, одновременно бережно расстёгивая пуговки платья.

- Простите меня.

- Ривейн… по своей воле я не уйду ни к кому другому, – в промежутках между поцелуями выдохнула я.

…Это было единственное обещание, которое я действительно могла ему дать.