Семь моих смертей

Глава 11. С запахом мяты.

Мятная настойка пахла алкоголем и травами, и пробовать её я не стала. Отослала фрейлин и горничных прочь, подумала о том, не изобразить ли мне умирающую и не потребовать бы лекарей – но отказалась от этой мысли.

Опустилась прямо на пол, настолько чистый, словно слуги вылизывали его после уборки.

В кукольном домике царила настоящая идиллия. С нервным смешком я заметила, что спальня на втором этаже является миниатюрой моей собственной комнаты: кровать, секретер с зеркалом, платяные шкафы, даже овальный коврик. Не было только очаровательного розового пуфика: на его месте стоял крошечный столик с цветущей розой, накрытой стеклянным колпаком. Тщательность мастера восхищала. Неужели это Ривейн подарил Маране такую прелесть?

С некоторой натяжкой куколку-девочку можно было представить в роли самой Мараны, а куколку-мальчика – в роли регента.

Я взяла их в руки, поднесла друг к другу.

- Тук-тук-тук, – кукольный мальчик постучал фарфоровым кулачком по деревянной дверце.

- Кто там? – откликнулась девочка, у неё даже платье было того же синего оттенка, как у меня сейчас!

- Смерть твоя! – с завыванием пробасила я, и в этот момент постучали уже в самую настоящую дверь. Я едва успела отложить кукол, а дверь уже открылась, впуская регента. Чёрные брюки, оливкового оттенка камзол. Всё то же каменное лицо и неподвижный холодный взгляд.

- Почему вы сидите на полу? – после паузы, наконец, сказал он. Я пожала плечами.

- Голова кружится, хочется быть ближе к земле.

- Рука болит?

- Нет. Благодарю за беспокойство.

Я с некоторым злорадством ждала, как будет действовать и что будет говорить мне регент, если я так и продолжу строить из себя дурочку и смотреть на него снизу вверх. Но он решил вопрос без особых предисловий: наклонился, ухватил меня за талию, как ребёнка, поставил перед собой, разглядывая, словно фигурку из тростникового сахара. Я и пикнуть не успела, а он уже повернул меня к себе спиной и принялся ловко расстёгивать платье. Чувствовался опыт – он справился с задачей в считанные секунды.

Никогда не видела, как оно происходит у шмар в домах мужской радости, но теперь поняла.

Им нет нужды притворяться. Нет смысла сопротивляться. Высказывать вслух собственное мнение о происходящем. Есть даже возможность подумать о чём-то своём, максимально абстрагировавшись от происходящего. Вот только от многократной повторяемости актов соития, надо полагать, у них всё проходит более… гладко.

Я вспомнила, как Брук размазывал свою слюну мне между ног, тогда как для безымянного низового смазкой служила моя кровь, но регент обошёлся без этого. В его руке появилось нечто вроде маленького стеклянного флакончика с цветочной водой. Он поддел пальцем тугую пробку, а секундой позже прохладная маслянистая жидкость потекла на низ живота. И от неё тоже исходил слабый аромат мяты.

Я поёжилась и сказала себе, что нечего бояться – так мог бы действовать лекарь. Говорят, при боли в мышцах некоторые лекари разминают тело… И то, что я не видела лица Ривейна, играло моим фантазиям на руку.

Его широкие ладони, влажные от сладко пахнущего масла, легли мне на грудь – мои соски затвердели от холода, и мягкое прикосновение было почти неприятным, я невольно дёрнулась, но он лишь легонько сжал их пальцами, а горячий упругий член ткнулся между ягодиц. Не тратя времени ещё на какие-либо ласки, поцелуи или разговоры, он вошёл в меня, и вдруг я услышала короткий рваный выдох в шею, а пальцы на груди сжались. Я была почти благодарна ему за медлительность, после месяца, прошедшего с того момента, как мы с Бруком были близки в последний раз, мне отчего-то было больно на грани терпимого.

Ривейн замер, позволяя привыкнуть к нему, прежде чем начать двигаться, а я запоздало поняла, что по сравнению с настоящей Мараной я могла казаться ему более тесной.

Что ж… уже ничего не исправишь, а сейчас я могла только сжимать в пальцах край сбившегося шёлкового покрывала, дожидаясь окончания экзекуции, почти с отвращением предвкушая, как внутри меня первый раз в жизни окажется мужское семя, слушая непристойные ритмичные шлепки.

Мерзость какая. С самого первого раза и до последнего – мерзость. Брук, который не мог взять меня, не напившись, грязный потасканный низовой, а теперь вот этот… который не может одну женщину отличить от другой!

Рука регента спустилась ниже, скользнула по моему масляному животу, мягко прошлась между половых губ, словно проверяя, изучая жёстким мозолистым пальцем, что же там находится. Слут, да сколько можно! Мысленно я вонзала в него иголки, одну за другой, дойдя до сорока пяти. А потом…

Я и не заметила, в какой момент меня словно прошило насквозь судорогой, не больно, но… странно. А потом ещё и ещё – то ли изнутри, то ли снаружи, то ли соединяя воедино внешнее и внутреннее.

- М-м-м… – протянула я, к своему стыду, вслух, не зная, как на это реагировать. Захотелось чего-то совсем уж немыслимого – удержать его скользящую туда-сюда руку, углубить эти абсурдные и стыдные движения, но он как будто сам почувствовал, чуть сместился, не убирая руки, и я опять услышала собственный короткий и низкий стон. Почувствовала особенно резкий, горячий толчок внутри, ощущая, что между ног влажно, так влажно, словно у меня опять пошла кровь, хотя такого и не должно было произойти.

Регент тяжело дышал куда-то мне в ухо, и тяжесть его тела была неожиданно успокаивающей, приятной. Медленно-медленно он вышел из меня, и это отчего-то не принесло облегчения. Наверное, что-то нужно было сказать, но я молчала, стыдясь влаги между ногами, моей собственной, помимо масла и его семени, вызванной этими его странными касаниями, а в большей степени стыдясь какого-то странного нежелания, чтобы он уходил прямо сейчас, вот так.

Я ждала, что он скажет, а он молчал. Возможно, ждал того, что скажу я. Но попросить его задержаться было бы нелепо, провокационно и двусмысленно. Неправильно и стыдно.

Шмары так не поступают, неважно, где их пользуют – на задворках Сумеречного квартала или на королевском ложе.

- Хорошего вечера, Марана, – хрипло сказал Ривейн и вдруг поцеловал меня в плечо, потёрся щекой о лопатку. Несколько минут, тянущихся одна как десять, – я не услышала, почувствовала, что осталась одна. Только мысль о фрейлинах, которые в любой момент могут войти и застать меня голой, с раздвинутыми ногами, перемазанной Слут знает в чём, заставила меня подняться, завернуться в первую попавшуюся ткань – то самое шёлковое покрывало. Не зная, что сделать ещё, чтобы лопнул тугой, свернувшийся внутри комок, я схватила мятную настойку и сделала два больших глотка, закашлялась, с трудом сдержала накатившую тошноту. Сделала шаг, услышала хруст и почувствовала обжигающую боль в ступне: я наступила ни на что иное, как на стеклянный бутылёк из-под того самого масла. Прежде чем дохромать до двери и позвать фрейлин, я успела подумать, что не могу осуждать Марану: из дворца, от Ривейна хотелось сбежать. Нестись, не разбирая дороги. Любой ценой. Может быть, даже ценой чьей-то жизни.