Семь моих смертей

Глава 37. Нападение

Я ворочалась с боку на бок и не понимала, что со мной такое. Вроде всё, как всегда, но последние дни ужасно клонит в сон, глаза закрываются. Хмуро посмотрела на принесённый завтрак: любимая молочная каша отчего-то не вызывала никакого аппетита. Сказаться больной? В суете и суматохе подготовки к снятию полномочий это не привлекло бы внимания. Или это из-за женских дней такое самочувствие? Должны были начаться ещё несколько дней назад… Снова сбой. Всё в моей жизни идёт не так, даже организм это чувствует! Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Никуда не пойду. Переодеваться, гулять, вышивать… Очень хотелось, чтобы пришёл Ривейн и просто со мной полежал, но Ривейн был очень занят перед предстоящими мероприятиями. Нет сил. Останусь здесь. Если Бруку или Каллеру я понадоблюсь, пусть приходят ко мне сами. Даже если весь мир начнёт рушиться – у меня нет больше сил.

В полусне я слышала, как тихонько шуршат вещами фрейлина и горничные. Иногда мне казалось, что я снова дома. Двухэтажный домик в Сумрачном квартале на Ржавой улице. Лето. Ларда развешивает бельё на натянутых через весь двор бечёвках. Грай и Брай носятся во дворе под ними, сбивают простыню, а Ларда ругается. Мама играет с Арвандом…

Мама? Откуда она там взялась? Мама не могла играть с Арвандом, ему был только месяц, когда её не стало. Но видение было настолько отчётливым, что я жадно разглядывала в мельчайших подробностях её чуть постаревшее, уставшее, но отчего-то улыбчивое лицо, пышные светлые волосы, морщинки у глаз. Мама улыбалась Арванду, взрослому, десятилетнему.

А потом посмотрела на меня и печально покачала головой. Бескровные губы шевельнулись. Что она хотела мне сказать?

Осуждала меня? Я воровала, я жила с чужим мужем, я ничего толкового в жизни не сделала. Не уберегла Арванда. И даже себя саму уберечь не смогла.

«Я не понимаю! – мысленно закричала я. – Я тебя не слышу!»

Мамины губы шевелились и шевелились, а руки гладили нестриженную шевелюру младшего сына, ласково поглаживали его покалеченные голову и руку. Если они оба мертвы... Понятно, почему они рядом.

Что она говорит?

«Вставай, Вердана»

Не хочу.

«Вставай!»

Нет сил. И нет смысла. Я не оправдала ничьих надежд. Твоих, мама, тоже. Мамочка, как же мне тебя не хватает! Ривейна… я подвела Ривейна. Высшие боги обделили меня даром материнства. Не твоё ли это было проклятие – или благословение?

«Вставай!!!»

Я с трудом разлепила тяжёлые веки. Зимний серый свет пробивался сквозь шторы. Далая с платьем в руках почтительно стояла поодаль.

Пе-ре-о-де-вать-ся…

В горле пересохло настолько, что с трудом удалось сглотнуть. Далая обернулась ко мне и сделала шаг.

Горечь во рту, как будто я облизала железную ложку или стальное лезвие.

Ещё шаг.

Горечь усилилась, и к ней добавился запах крови и дыма. Нет, не чистое железо – сталь. Именно у этого сплава такой особенно неприятный привкус. В моей комнате почти не было предметов из стали. Посуда – серебряная или посеребрённая, подсвечники серебряные или чугунные… Какой знакомый привкус. Кровь и дым, кровь и дым… как у дармаркского клинка.

Точно.

Неужели сюда пришли дармаркцы? Глупости. Возможно, такой вкус может давать и другое боевое оружие. Пришли мои охранники? В спальню?

Ни Свартуса, ни Грааля не наблюдалось. Только Далая с платьем в руке.

Наши взгляды встретились – глаза у неё были удивительно чистого серого цвета. Стальные глаза.

Я откатилась вбок в тот самый момент, когда лезвие кинжала проткнуло подушку. Она ударила со всей возможной для такой хрупкой девушки силой, перья взлетели вверх облачком, а я свалилась на пол, перекатилась на руки и колени, как паук, рванула в сторону, стукнулась затылком о кресло, села, попыталась подняться на ноги. Далая схватила подушку и запустила в меня – несмотря на наполнявшие подушку перья, ударила она тяжело, в лицо, я захлебнулась собственным криком, поджала ноги.

Далая смотрела на меня, и её лицо с чуть заострившимися чертами не было маской безумицы в приступе безудержной ярости, напротив: она явно рационально оценивала свои шансы, прикидывала, как лучше поступить дальше, скажем, метнуть в меня своё оружие или попробовать проткнуть. Пока что она держала кинжал в руке: удлинённый, тяжелый, с чуть искривлённым кончиком, отвратительно горький. Держала уверенно, привычно, одной вытянутой рукой. И всё же профессиональной убийцей моя бывшая уже фрейлина явно не была. Ударить безмятежно спящую – это одно, а нападать на бодрствующую женщину одного с тобой роста и комплекции – совсем другое.

Я не испытывала страха. Можно было заорать, но я спросила, не отрывая от Далаи взгляда и следя за каждым её движением, выверенным и чётким:

- Зачем?

Она не должна была мне ответить, убийцы никогда не вступают с жертвами в разговор – Топор в своё время многому меня научил. Но девушка ответила – именно потому, что убийцей не была.

- Ривейн не должен стать королём. Ты – Цееш. Не будет тебя, он не станет королём.

Не было смысла переубеждать её, что это не так. Как и задавать вопросы, откуда ей известно происхождение Мараны.

- Если ты… Тебе же не выйти из дворца живой, тебя непременнр поймают, будет допрос, казнь. Хочешь умереть?

- Я уже мертва.

Это было неожиданно.

- Почему?

Она сделала ещё шаг, и мне показалось, что подползает змея, всё ближе и ближе, неуклонная, неумолимая смерть тоньше моей руки.

Вместо ответа Далая сдёрнула с шеи шаль, сдвинула тёмные пряди волос, и на её шее я увидела своеобразный рисунок из перекрещенных линий, сделанный серой тушью.

- Это магически запечатанный яд, его не убрать. Нестираемый рисунок исчезнет полностью через день-два, яд впитается в кожу, и я умру. Мучительно умру. Мне плевать, от яда или на виселице. Но так хотя бы есть шанс у моей семьи.

- Кто это сделал?

- У них мои родители.

…нас всех ловят на одном и том же. Наших привязанностях, нашей слабости. Нашей любви.