Семь моих смертей

Глава 43. Свободная

Несколько секунд мы просто смотрим друг другу в глаза, а потом Ривейн обхватывает меня за плечи, заставляя встать, и с силой вжимает в стену, прижимаясь губами к губам, руки судорожно оглаживают всё моё тело, с поясницы спускаясь на ягодицы, притягивая бёдра к своим.

Я почти слышу его голос:

«Прошло два года, Ана. Два года без вас…»

«Нет!» – вспыхивает в голове одна-единственная здравая мысль, нет-нет-нет. Шрам… шов, он увидит и всё поймёт. Нельзя, чтобы он это понял. Я не доверяю ему, не могу доверять. Я знаю, что одного желания недостаточно.

Но и сопротивляться этому желанию не могу.

Я обхватываю его губы своими, впускаю в свой рот его язык, так жарко, как ещё никогда между нами не было. Пытаюсь прочувствовать его вкус. Он отодвигается, комкая слишком пышный подол моего платья, а потом резко разворачивает меня лицом к стене. Я прогибаюсь назад, потираясь бёдрами о натянувший ткань брюк член, его руки мнут грудь, мягко поглаживая, покручивая соски, новый фасон платья позволяет оголить грудь за считанные мгновения. В этот момент я ни о чём не думаю, кроме как о том, что снова безумно хочу его в себе почувствовать. Два с половиной года у меня не было мужчины, два с половиной года мы не виделись, и я запрокидываю голову, пытаясь найти его губы. Два с половиной года он мне снился. Я не могу рассказать ему обо всём, я не верю ему, я боюсь его, он может уничтожить всё, что мне дорого, но оттолкнуть его, оторваться я не в состоянии. Наши пальцы переплетаются, взгляды снова встречаются. Ривейн отстраняется, его тёмный взгляд чуть проясняется.

- Вердана...

- Ана. Хочу тебя, – шепчу я пересохшими губами. – Хочу тебя сейчас. Всех, кто меня касался, кроме тебя, уже нет, никого уже нет. Я всех убила.

Ривейн молчит, дышит беззвучно, но тяжело. Смотрит.

Я стягиваю чулки, панталоны, тонкая ткань беспомощно ложится на пол, до пуговиц на спине мне не дотянуться самостоятельно… и только с этой мыслью просветление настигает и меня тоже. Что я творю.

Ткань платья волнующе, пошло скользит по голым ногам, обнажённому животу, бёдрам. Смотрю на Ривейна, на его реакцию.

Мы оба трезвы во всех отношениях, и всё равно не в силах остановиться.

Ривейн молча снимает свои сапоги, расстёгивает рубашку, стягивает брюки, не отрывая от меня взгляда, словно боится того, что я исчезну… или ножа в спину. Опускается на кровать, усаживая меня на колени, я целую его лицо, спускаясь поцелуями по шее вниз. Целую грудь, плечи, глажу его руками.

Ривейн медлит. Так, как никогда не медлил… тогда, раньше. Глупый. Он может молчать, хмуриться, строить из себя оскорблённого изменой мужа, но мои руки беззастенчиво скользят вниз по его животу. Его желание куда весомее любых слов и признаний, но когда я касаюсь губ, упрямая отчуждённость его взгляда сменяется болезненной горечью.

У нашего поцелуя горький привкус, но и менее сладким от этого он не становится.

- Думаешь об остальных? Не надо. Ты мой первый, – выдыхаю я Ривейну в ухо. – Первый и единственный. С тобой. С тобой всё было впервые. С тобой я стала женщиной. Те, остальные, они мне даже в лицо не смотрели. Я ничего с ними не чувствовала.

Ривейн пытается расстегнуть моё платье, но я мотаю головой, и он не настаивает.

- Оставайся, – говорит мне Ривейн, мягко притягивая меня на себя, путаясь в юбке, раздвигая мягкие влажные и скользкие складочки между ног пальцами, и я захлёбываюсь словами, прикусываю его подбородок. – Оставайся насовсем, Ана. Ты снилась мне…

Слова заканчиваются, я обхватываю его руками и ногами, его рука направляет член вглубь моего податливого тела, горячая заполненность внутри кружит голову, толчки ускоряются, от мягких, ритмичных, до болезненно-жёстких, долгожданные сладкие спазмы проходят по животу, отдаваясь в немеющие запястья.

Я не спала с Пегим, хотя он дал мне всё, что мог: защиту, покровительство, деньги, крышу над головой. Куда больше, чем родной отец. Я бы не отказала, я сама ему себя предложила, и приняла бы его, слишком велико было чувство благодарности и признательности, но он не воспользовался своей властью надо мной, ни тогда, когда пришёл в наш дом первый раз, ни потом, когда я пришла к нему сама. Мы часто оказывались рядом, оказывались вместе наедине, он разглядывал меня своими прекрасными синими глазами, но ни разу не перешёл черту. Смешно, но законный принц, последний представитель королевской династии, вёл себя со мной гораздо хуже, чем этот человек, не имевший ни титулов, ни красоты, ни имени.

Но я не хочу говорить об этом Ривейну сейчас. Либо он принимает меня, со всеми моими бедами и лихами, либо теряет навсегда.

В последний момент я вдруг прихожу в себя от сладостно-тянущего забытья, закусываю губу.

Ривейн не задал ни единого вопроса о ребёнке. Либо это не слишком-то его волновало… либо он просто об этом не узнал. Лекари подчинялись Бруку, лекари сбежали из Гартавлы вовсе или же без его указаний говорить ничего не стали. А указаний Брук потом уже дать никаких не мог.

- Не в меня, Ривейн, слышишь? Не в меня…

Тёплая жидкость капает на бёдра, пальцы Ривейна поглаживают мой набухший клитор, он тяжело дышит мне в шею.

- Ана. Ана, Ана!

Твердит моё имя, и под этот шёпот, подаваясь навстречу его пальцам, я содрогаюсь от своего запоздалого выстраданного удовольствия, от почти полного ощущения счастья. Счастья, которое вот-вот должна буду отвергнуть, вырвать из собственной груди, но не сейчас... Несколько мгновений я позволяю себе ни о чём не думать, чувствовать горячее тяжелое тело Ривейна, прижимающееся ко мне со спины, его надежную силу, слышать его голос:

- Оставайся со мной. Моя Ана. Ана, Ана, Ана...