Семь моих смертей

Глава 36. Разные визиты.

Грамс ведёт меня знакомым маршрутом, и я, спустившись в темницу некроша и оставшись в одиночестве, режу палец, уже без особого смятения. Кровь капает на ладонь, и я вытягиваю руку. Делаю шаг к клетке с некрошем.

- Здравствуй. Норг, верно? Кажется, это твоё имя. Было.

Некрош не то что бы вздрагивает, но пламенные всполохи пробегают по его телу, а я продолжаю говорить вслух, что-то неважное, успокаивающее, и вдруг думаю о том, что это единственное существо, с которым я могу говорить свободно. Разве что Канцлеру проще душу излить… Но Канцлер собака. А это существо было человеком. Если не присматриваться к красным глазам и серой потрескавшейся коже, можно было бы назвать его даже симпатичным…

Мысль вызывает смешок. Я делаю ещё один микроскопический шажок вперёд.

- Странная жизнь, да? У тебя уже не совсем жизнь. Но ведь когда-то ты был человеком. Наверное, ты забыл своё человеческое прошлое, забыл своих любимых, родных и близких. Не знаю, на что похожа смерть, хотя моя пять раз дышала мне в лицо, но очень хочется верить, что на покой. Я хочу покоя. А ты? Покоя или свободы? Боюсь, не могу предоставить тебе ни того, ни другого. Пока не могу.

Я подхожу ещё ближе и вижу, как подрагивают его ноздри, вспыхивают алым глаза. Я сошла с ума, он же руку мне оторвёт. У Персона вон разорвал лошадь…

- Грамс сказал, что кровь даёт тебе возможность не превращаться в чудовище окончательно, но я не знаю, как оно лучше для тебя. Как гуманнее. Я имею в виду, стоит ли тебе осознавать то, что с тобой сделали чёрные маги. Не знаю, чего бы я хотела на твоём месте. У тебя нет одежды, нет никаких вещей… Никто не разговаривает с тобой, Норг. Никто на тебя не смотрит, разве что со страхом и отвращением. Это существование ужасно, но…

Вспоминаются слова Персона «решай сама, как тебе лучше».

Теперь я стою очень близко, невольно вспоминая, как умертвие вцепилось в мою руку. Вспоминая краткую вспышку боли и онемение, разбегающееся трещинками по коже. Кровь застывает на моей раскрытой ладони.

Существо тянет ко мне когтистую руку, и я закрываю глаза.

Это похоже на мимолётное рукопожатие с огромной куклой. У человека не бывает настолько холодной и жёсткой кожи… Некрош смазывает кровь с моей руки своей, а потом, не отрывая от меня тяжёлого взгляда, подносит её к своему рту. И эта… деликатность подкупает меня.

- Я ещё приду, – тихо говорю. – Мне не трудно. Мне так же одиноко, как и тебе, Норг.

Существо смотрит на меня. Красные глаза светятся в темноте. Свобода? Но ему нужна кровь, а значит, он начнёт убивать… Свобода хороша, когда тебе есть куда убегать.

Мне нужно уходить, и я отступаю, не решаясь повернуться к некрошу спиной. Шажок – но он вытягивает руку снова. Касается моего плеча, цепляет когтем ткань и тянет на себя. Я не успеваю перехватить плащ – плотный и мягкий хлопок – но и играть в перетягивание каната смысла нет. Умертвие обладает недюжинной физической силой. Нечего и думать вырвать плащ из его когтей, а ведь это такая улика моего здесь пребывания! И зачем она ему?

Некрош держит кусок ткани в вытянутой руке, а потом… неуклюже и дёрганно пытается завернуться. Скрыть наготу, о которой я, признаться, уже и не задумывалась, как о наготе животных.

Прижатый к то и дело вспыхивающему огненными всполохами телу хлопок загорается мгновенно и горит быстро, без запаха. Некрош отбрасывает его и смотрит, а потом опускается в свою привычную позу, подтягивает колени к груди.

***

Весь следующий месяц я жила, не в силах принять определенное решение, и конверт с завещанием Персона жёг грудь, как попавший за корсаж уголёк. Я гуляла с Канцлером, занималась всеми своими обычными делами: читала, молилась в капелле, перекидывалась с Далаей какими-то ничего не значащими фразами. Раз в неделю навещала своё умертвие. Иногда казалось, что подобные визиты давали мне больше, чем ему.

Пару раз получала записки от Каллера, пару раз видела Брука, но всё это было словно не со мной, словно во сне.

Несмотря на то, что я приходила к Ривейну каждый вечер и оставалась теперь до утра, мне было одиноко. Безумно одиноко. Фрею я больше не видела, однако это ничего не меняло. Заканчивался январь, начинался февраль, и до процедуры снятия регентских полномочий оставалось всего две недели. Апатия накатывала волнами, и, сегодня, придя с ужина в комнату переодеться, я вдруг поняла, что к Ривейну идти не могу. Просто не могу больше. Уткнулась лицом в подушку. Вроде бы спала после обеда, но мне опять захотелось спать.

Наверное, я заболела. Или попыталась впасть в зимнюю спячку, точно барсук.

Моих сил хватило только на то, чтобы задуть свечи.

…

Глаза сами собой распахнулись. Темнота. Тихо. Видимо, я всё-таки уснула, и вот уже совсем стемнело, и никто ко мне не пришёл, не разбудил, не потревожил. Наверное, уже и не придёт. Ривейн почувствовал – не мог не почувствовать – моё охлаждение, отторжение, мою тоску. И ничего не предпринял. Возможно, он осознал, что желанного наследника ему не получить, а следовательно, его время в Гартавле подходит к концу. Возможно, он с этим смирился. На самом деле так даже лучше: если он просто, без борьбы, уйдёт с политического поля, может быть, Брук и Каллер оставят его в покое?

Смазанные петли двери не скрипели, в коридоре неожиданно также оказалось темно, и только порыв ветра дал мне понять, что дверь открылась, и на пороге стоит какая-то тёмная фигура. Я почти не видела её – чувствовала. Ни рост, ни вес, ни пол визитёра не могла определить, в глазах стояла дымка.

Ривейн всё-таки пришёл? И стоял в темноте, бесстрашно, изучая меня холодным, режущим, колющим взглядом?

Не он.

А кто же тогда?

Закричать, позвать на помощь?..