Семь моих смертей

Часть 2.

До нужного мне дома я добралась только к вечеру следующего дня, полуживая от усталости. Стайка разбойничьего вида мальчишек с готовностью откликнулась на знаки воровского братства и не только помогла избавиться от погони, но и подкинула более тёплую и, разумеется, дешевую и старую одежду. А вот еды или денег не дала, не принято такое. Но на моё счастье на пути мне попался Высокий храм с ночлежкой при нём. Это можно было считать удачей – меня пустили, позволили посетить туалет, умыть лицо и руки, почистить одежду, насколько это было возможно, съесть что-то маловразумительное на вкус, но горячее, и переночевать. В ту ночь я готова была уверовать в Высших богов, а завернувшись в колючее одеяло и стараясь не думать о паразитах, водившихся у прежних его хозяев, уснула без лишних мыслей и сновидений. Воспользоваться ночлежкой можно было не более двух ночей – таковы были правила храмов. Впрочем, мне столько и не требовалось.

В ту ночь я внезапно поняла, куда мне идти, словно ответ кто-то положил мне на подушку, пока я спала.

Главное было добраться – и я добралась. Возможно, Ривейну было не до меня, не до глобальной облавы – сейчас он уже должен был быть в своём снежном Мистрана, встречаться с Патриархом и определять свою судьбу. С Мараной или же без неё…

А я зашла в неприметный на вид, самый обыкновенный добротный дом в Сумрачном квартале. Я уже была здесь, когда мне было шестнадцать, меня узнали и пропустили внутрь без вопросов.

- Спрячь меня, – сказала я. Внутри было тёпло, почти душно. Меня затрясло, только сейчас я почувствовала, что промёрзла буквально до костей. Влажные волосы облепили лоб и шею, от удара Ловура нижняя губа болезненно распухла. Я выглядела ужасно, но мне не было до этого никакого дела.

За четыре года безвкусная аляповатая обстановка ничуть не изменилась. По щелчку пальцев хозяина дома вся ошивающаяся здесь бандитская шушера мигом вымелась прочь. Пегий не предложил мне сесть, и мне казалось, что я покачиваюсь, как осина на зимнем ветру.

Пегий осмотрел меня: обстоятельно, неторопливо. Сплюнул на пол.

- От кого?

- От регента. Регента Ривейна Холла.

- От Его Величества Ривейна Первого, хочешь ты сказать?

Я подняла голову. Я была не в курсе последних новостей, но Пегому можно было верить. В таких вещах он бы не ошибся.

Это никак не укладывалось в голове, но... так и должно было быть.

- Спрячь меня, – повторила я, – Стагер.

Я впервые назвала его настоящим именем, но Пегий не дрогнул. Хлебнул что-то из большой кружки с щербатыми краями, сложил ногу на ногу с грацией аристократа. Хмыкнул.

- Зачем? Ради чего мне идти против нового короля? Новая метла по-новому метёт, знаешь ли. И больно бьет по заднице.

- Я была его любовницей и ношу его ребенка, – выпалила я.

Пегий ухмыльнулся, сощурился.

- Больше не хочешь? Или не мила стала?

- Он думает, что я предала его. И должен думать, что я исчезла навсегда.

- А мне-то это зачем?

- Я была его любовницей, – облизнула я пересохшие губы. На нижней, опухшей, запеклась корочка. – А буду твоей.

Пегий опять хмыкнул в кулак. Он совершенно не изменился, разве что багровый шрам на щеке слегка побледнел.

- У меня шмар навалом, на кой Слут ещё одна, к тому же брюхатая и проблемная? Я не подбираю объедки, даже с королевского стола.

Несколько мгновений я смотрела на него молча, и разговор происходил будто бы без слов, между нашими взглядами. Не разговор – сделка.

- Стагер, ты же не просто так спас мне жизнь тогда. Когда пришел в наш дом, когда убил отца.

- Дурак был, вот и спас.

- Я буду твоей. Так, как ты хочешь – ты же не берёшь женщин силой? Ты умный, ты терпеть не можешь фальшь, так же, как мой отец ненавидел слабость. Я тебе не врала и не буду. Только ребенка не тронь, помоги защитить и вырастить. Больше мне не к кому идти.

- Думаешь, я всегда такой добрый, как тогда?

Ничего я не думала. Но то, что я, неопытная невинная девчонка, прочла тогда в его синих глазах, стало очевидно мне только сейчас.

- Помоги, – попросила я. Опустилась на колени и вдруг охнула, не сдержавшись: низ живота свело короткой, но отчётливой болезненной судорогой.

Между ног стало горячо и влажно, что-то липкое потекло тонкой тёплой струйкой по внутренней стороне бёдра, а потом я почувствовала слёзы, текущие по лицу. Я так редко плакала последние пять месяцев, даже когда увидела мальчика со здоровой рукой в доме Дайсов – не плакала. Падала в обморок, кричала от боли, но никогда я не думала, что может быть настолько больно – не физически, а морально. Я не хотела терять этого ребёнка, я не хотела терять частичку Ривейна, единственную нашу связующую нить, память о нём, я не хотела, – и не могла ничего изменить, тело не слушалось меня, оно отторгало прошлое, которое я так хотела уберечь.

У женщины семь жизней – так говорят в народе. Сколько раз я уже умирала? Пять. Нет, шесть – шестой раз был, когда Далая пришла в мою комнату с дармаркским кинжалом. А вот теперь пришло время седьмой…

Словно в полусне я услышала резкие выкрики Пегого, не разбирая отдельных слов, какой-то шум, топот ног, и, не вставая с колен, опустилась мокрым лицом в пёстрый пыльный ковёр.