Семь моих смертей

Послесловие

Как и ожидалось, моё предложение посмотреть горный Дармарк Ривейн встретил в штыки. Сцен ревности он, правда, больше не закатывал, но на мгновение стал похож на того каменного регента, каким казался мне поначалу.

Потом оказалось, что срочные и крайне важные государственные дела не позволяют ему отлучаться из Эгрейна. Что отвратительный климат горного государства, выходящего к северному морю, вреден для Вереи. И вообще, вот-вот начнутся новые опасные заговоры, сопровождающиеся покушениями…

А потом Ривейн сам пришёл с каким-то неожиданным для него смущённым и одновременно сердитым выражением лица и объявил:

- Мы едем в Дармарк.

Я только вопросительно приподняла брови.

- Там нашлись… особые целители. Для тебя. Пимарским магам я тебя не отдам, но дармаркские не намного хуже… лучше наших, во всяком случае, действуют другими методами. В общем, поехали.

- А как же Эгрейн? – подняла я брови.

- Эгрейн переживёт несколько дней. В конце концов, основа крепкой государственности – хорошо отлаженный бюрократический аппарат. Империи, основанные целиком на одной-единственной сильной личности, разваливаются сразу же после смерти своего основателя…

- Собираешься основать империю? – фыркнула я. – Завоевать континент? С кого начнём? С Лапланда?

- Зря ты недооцениваешь Лапланд, умение практически всегда держать нейтралитет и не зариться на чужие куски – великая сила. А ты не против империи?

- Я против войны, я тебе уже говорила. Но в целом идея владеть всем континентом мне нравится. Ладно, шучу. К Слуту их, столько возни. Очередные заговоры, покушения, гражданские войны…

- Рад, что наши взгляды совпадают. В противном случае пришлось бы завоёвывать мир, чтобы тебя не разочаровать.

- Не всегда совпадают. Например, повторяю, ребёнка не следует баловать…

Ривейн демонстративно закатил глаза, но спорить не стал, хотя на самом деле я была не права: он не баловал, это было другое. Первое время я переживала, как он и Верея найдут общий язык. Мой каменный регент не казался мне человеком, приходящим в восторг от детей, особенно если речь шла о маленькой девочке. У меня был богатый детский опыт и два с лишним года, чтобы привыкнуть к роли матери и осознанию себя в этой роли, а на Ривейна это известие свалилось как снег на голову. К тому же я попросту не видела примера по-настоящему заботливого отца. Боров на эту роль явно не годился.

Но Ривейн и тут сумел меня удивить. Во-первых, тем, что общался с Верейкой без панибратства, пренебрежения или высокомерия. Во-вторых – своим методичным и каким-то благоговейным вниманием к ней, её словам, её желаниям. Он самолично проверял всё, что её касалось: шла ли речь о её нарядах, еде, кроватке, сопровождающей горничной… Как-то очень быстро у них сложились свои собственные маленькие ритуалы: цветы, которые он ей дарил, чтение детских книг с картинками перед сном, которые Ривейн закупил в немеряном количестве, совместные конные прогулки – роль коня сначала исполнял маленький смирный пони, а Ривейн шёл рядом пешком, придерживая свою маленькую принцессу… Я и радовалась, и боялась – мне не верилось, что может быть… вот так.

Так хорошо и так правильно.

Но так было.

Причина столь внезапного решения по поводу Дармарка вскоре стала очевидной: ллер Эхсан как раз отсутствовал, точнее, находился в отъезде, так что визит вежливости эгрейнским старым знакомым нанести никак бы не успел. На его же счастье: чернокаменные горы Дармарка совершенно меня покорили, и я никак не могла промолчать об этом, а Ривейн мрачно пыхтел, беседуя с Верейкой и старательно делая вид, что не видит моего восторженного лица.

В отличие от Эгрейна, у наших соседей не было единственной сильной столицы. Равнозначных политических столиц, как и вождей, имелось несколько. Эхсан главенствовал в Северной, нас приняли как раз таки в Южной. Целителей было двое, мужчина и женщина, что меня, признаться, немало удивило: я-то думала, что такое важное дело, как исцеление страждущих, женщинам в патриархальном Дармарке не доверят. Однако не стоило исключать возможность того, что ради целительницы женского пола Ривейн перерыл всю страну – очень уж ему не хотелось, чтобы жену досматривал высокий плечистый красавец с тёмной гривой заплетенных в косички длинных волос.

Впрочем, вместо молодого красавца оказался вполне себе пожилой, но такой же рослый и сильный мужчина с традиционно светлыми живыми глазами на морщинистом лице. Женщина оказалась тоже высокой и черноволосой, и в её облике было столько горделивого достоинства, что мои мысли об удушающем патриархате мигом рассеялись. Какое там… Даже Ривейн не рискнул возражать, когда его выставили вон. Отправился с Вереей и охраной наматывать круги вокруг целительского домика.

Знатную пациентку осматривали долго, не касаясь, но меня бросало то в жар, то в озноб, то в холод. А потом женщина, ллера Иллэни, подперев щёку ладонью, задумчиво сказала, говоря обо мне в третьем лице – у местных женщин так было принято:

- Шрамы хорошо поддаются излечению, если они свежие, до ста дней, а шраму ллеры уже два года… вряд ли получится убрать без следа.

Я кивнула, не особо понимая, при чём тут этот шрам, потому что изначально речь шла о хромоте.

- Нам никто ничего не говорил, – ответила она на мои недоумённые мысли, – но мы чувствуем. Ллера тревожится, и её тревога концентрируется вокруг этого места, этого участка кожи, хотя причина тревоги ллеры вовсе не в нём. Причина в душе. Ллера думает, что она недостаточно хороша.

Захотелось провалиться под землю, но целительница продолжала:

- Зря думает. Я знаю историю северного вождя Эхсана и пропажи его оружия.

- Это такие пустяки, – не выдержала я.

- Там, где речь идёт о чести, пустяков не бывает, – строго возразила целительница. – Я могу снять тревогу ллеры… чуть-чуть. И немного исправить вид рубца, если ллера желает, если ллера позволит к ней прикоснуться. Это будет не очень больно.

…нет, это всё-таки было больно, но на грани терпимости. И когда женщина подвела меня к зеркалу, я увидела, что поверх глубокого горизонтального рубца нанесён полупрозрачный, но отчётливый рисунок: тонкий серебристый кинжал с длинным прямым лезвием и чёрной рукоятью.

- У нас такие рисунки делают женщины, идущие на войну, а иногда вернувшиеся с войны. У ллеры нет войны, ни в стране, ни в душе… уже, но немного смелости не помешает, верно?

Я не знала, как отреагирует на такие художества Ривейн, но серебристая полоска смотрелась удивительно гармонично – и я ободряюще улыбнулась женщине.

- Спасибо. А что насчёт ноги?

Целительница замолчала и опустила глаза, зато в разговор включился целитель-мужчина:

- Видите ли, ллера… Когда некрош укусил вас в первый раз, он признал вас, дающую ему кровь, своей новой хозяйкой. На самом деле, это не так уж просто, не каждый может таким образом приручить разумное умертвие, отнюдь не каждый, но иногда такое случается. Вам просто очень повезло. Более того, некрош передал вам часть своей силы, что тоже бывает редко. Однако так произошло, и мы можем только гадать, почему.

- Потому что я проявила к нему… сочувствие?

Целители скептически вздохнули, но мысль развивать не стали.

- Что же касается второго укуса… Да, возможно, вы были правы, что некрош обезумел от убийства и переизбытка свежей крови, его состояние было сродни опьянению, но… вы же уже были на тот момент в положении, ллера?

Я кивнула.

- И роды были тяжёлыми… Угроза выбрасывания чада на первых порах… Но вы выжили, выносили здорового ребёнка и родили его, верно?

- Что вы хотите сказать?

- Что второй укус предназначался не вам. Не только вам. Надо полагать, некрош поделился частью своей силы с вашим нерождённым дитя, для того, чтобы вы могли доносить его.

Это с трудом укладывалось в голове.

- И Верейна… – я взглянула на огненные браслеты, вновь проступившие вокруг запястьев, – тоже так сможет..?

- Не исключено, ллера. Пусть ллера следит, дитя по малолетству может не рассчитать последствий. А что касается хромоты…

Я уткнулась лбом в ладони, верю сразу и безоговорочно. Верея… Норг сберёг мою Верейну, а я позволила его убить.

- Хромота ллеры не имеет телесных причин, – проговорила целительница. – Уже не имеет. Всё в разуме ллеры. Всё пройдёт, когда ллера перестанет винить себя… За что ллера винит себя?

За что? Я многое могла ответить, но сказала вслух самое очевидное:

- Я убила человека.

- Этот человек обижал ллеру?

- Безмерно, – против воли я слабо улыбнулась. «Обижал»!

- Тогда кинжал действительно уместен. У наших предков делали такие рисунки, по одному за каждого убитого врага. Это доблесть, ллера, как боевая рана. Не скорбь.

Я хмыкнула. Доблесть… Что ж, можно сказать и так.

Не знаю, совпало или нет, но после визита в Дармарк мне действительно стало намного легче, и тревожащие физические недостатки стали со временем почти незаметными, не беспокоящими меня. Шрам всё ещё виднелся под изображением кинжала, хромота периодически возвращалась – в другие моменты проходя бесследно, но теперь я стала смотреть на них, как на боевые раны.

Свидетельства пережитых, прожитых испытаний и своей личной, когда-то проявленной доблести.

***

"Бекхез", – сказала мне как-то шегелька Тшилаба. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят. Так бывает. Но иногда в эти стены, покрытые пеплом и копотью, снова возвращается жизнь. Пепел смывается живой водой любви, доверия и поддержки, затхлость, тление, дым и горечь выдуваются свежими ветрами новой жизни и заменяются ароматами выпечки и цветов. На некогда голом камне появляются детские рисунки, в дом приходят друзья и близкие, дорогие гости, звучат живые голоса, смех и шегельские песни. А по ночам, после колыбельной, наступает время доверительных разговоров, нежных и жарких прикосновений... И хотя я до сих пор ставлю свечи за семь смертей – своих собственных, которых смогла избежать, и за чужие смерти, которые уже не могу изменить, я знаю, что и жизней у меня не меньше, а может быть, даже больше, чем семь. Столько, сколько захочу, сколько смогу вынести.

Я улыбаюсь каждому новому дню и радуюсь каждой новой ночи, а Ривейн обнимает меня во сне.

И утром мы просыпаемся вместе.