Любовь в облаках (ЛП)

Глава 205. Разве это трудно?

Перенос Чаояна продвигался с небывалой скоростью — Цзи Боцзай день и ночь лично следил за всеми этапами. Стоило лишь завершиться строительству нового внутреннего двора на парящем острове, как он тут же издал приказ: всех из прежнего двора переселить немедленно.

— Повелитель, — неуверенно заговорил Не Сю, входя в зал. — Чжоу Цзыхун отказался переезжать. Он говорит, что хочет увидеть госпожу да сы.

Пальцы Цзи Боцзая судорожно сжались на сложенных донесениях от шести городов, а взгляд сам собой метнулся вглубь покоев.

Мин И сидела за низким столиком, просматривая отчёты по восстановлению Чаояна. На лице — ни тени эмоций, но услышав имя Чжоу Цзыхуна, она всё же подняла глаза.

Цзи Боцзай бессчётное число дней держал её в главном дворце, но не смел войти. Каждый вечер он оставался снаружи, подле дверей, как наказанный. Она же вела себя сдержанно, почти смиренно: ела, гуляла по саду, время от времени пыталась разрушить наложенную им сеть из юань.

А вот стоило прозвучать имени Чжоу Цзыхуна — и всё её существо будто бы оживилось. Словно ожил кусочек старой, упрямой Мин И.

И конечно — как же иначе?

Чжоу Цзыхун был её супругом, обрученным по всем канонам, официально признанным союзом. Они действительно были близки, понимали друг друга без слов. И если бы не насильственное вмешательство Цзи Боцзая, сегодня бы она, скорее всего, нежилась бы с ним в павильоне, распивая чай под абрикосами, живя в тишине и согласии.

Цзи Боцзай тоже хотел бы быть великодушным — отпустить её, позволить увидеться. Но он слишком хорошо знал: он удерживал её лишь силой. Стоит хоть на шаг ослабить хватку — и он потеряет всё.

Он потянулся к стопке донесений и резко придвинул их, словно преградой заслоняясь от её взгляда.

— Сегодня… — проговорил он глухо, не поднимая головы. — Сегодня не самый подходящий день для гостей. Лучше тебе отдохнуть.

— С момента возвращения из Цансюэ я отдыхаю уже больше месяца, — приподняла бровь Мин И. — Скажи, сколько ещё должна я отдыхать, прежде чем вновь получу право говорить?

Он не ответил.

С её позиции было отчётливо видно, как его пальцы дрожат на краях свитка. Он сжимал их так сильно, будто бы только эта хрупкая бумага удерживала его в пределах разума.

Мин И смотрела на него, и в глубине души шевелилось почти забытое чувство: удивление. Этот человек, что не боялся ни неба, ни земли, повелитель Цинъюня, к которому стекались дань и поклоны — сейчас выглядел так, будто болен.

А, впрочем, … Он и правда был болен.

Слова Янь Сяо всплыли в памяти: он уже более двух месяцев не знает сна, с каждым днём его мучают всё сильнее головные боли. Из двенадцати часов дня — десять он проводит в немом страдании, но даже при этом не позволяет себе лечь. Не позволяет себе сдаться. Не позволяет — отпустить.

Она чувствовала его присутствие каждый вечер — стоило закрыть глаза, и за дверью, невидимым стражем, замирал он.

Просыпаясь утром, она снова ощущала тот же ровный поток духовной силы — неизменный, как рассвет.

Он не покидал её ни на мгновение.

Не караул, не долг, не приказ — просто он сам, без сна, без отдыха, будто боялся, что, отвернувшись, больше её не увидит.

Мин И не раз пыталась поговорить с ним спокойно, без обвинений, без обид. Хотела разобраться, поставить точки, может быть — проститься. Но каждый раз, стоило ей открыть рот, он глухо, сдержанно, с тем упрямством, которое невозможно поколебать, говорил:

— Я не позволю тебе уйти.

Он будто стал другим — напряжённым, сломленным изнутри. Та свадьба… она ранила его слишком глубоко.

Она вздохнула, устало опершись подбородком на ладонь, и, глядя на тиснёный узор его свитка, тихо спросила:

— Ты и правда так боишься потерять меня?

Цзи Боцзай на миг застыл.

Губы его плотно сжались, плечи едва заметно дрогнули.

Тишина была долгой, тягучей. Мин И уже решила, что он промолчит, как всегда — но вдруг, почти неслышно, он выдохнул, всё ещё прячась за свитком:

— Угу…

— Что? — она нахмурилась, не расслышав.

Он глубоко вдохнул, будто набираясь сил, словно этот ответ срывал с него последнюю броню, и произнёс:

— Я боюсь снова тебя потерять.

Слова были хриплыми, срывающимися, будто каждая буква проходила сквозь нож.

И сердце у неё дрогнуло. Совсем немного — но дрогнуло.

Мин И молчала. Затем — улыбнулась.

Она тихо воскликнула — «Ай-я!» — с притворным изумлением, как будто услышала нечто невероятное, и, сменив руку, продолжила подпереть подбородок, не отводя взгляда от него:

— Властитель Цинъюня, склоняющий голову передо мной… Не боишься потерять лицо?

Но для Цзи Боцзая, который ночами сгорал от снов, где она принадлежала другому, — лицо, гордость, честь стали делом второстепенным. Всё, что имело значение, — она рядом или нет.

Он слабо кашлянул, стиснул виски, будто пытался унять бурю, что бушевала в черепе:

— В любом случае… только не ходи к нему.

— Даже на один короткий взгляд? — с прищуром уточнила Мин И.

— Ни одного взгляда, — пробормотал он, сжавшись, как зверь, пойманный в капкан, — даже одного недостаточно, чтобы сойти с ума.

Он сжал голову руками, словно та могла вот-вот лопнуть от боли, а душа — от ревности.

Мин И молча смотрела на него, как на больного, которого и жалко, и оттолкнуть нельзя. Затем, всё же поднявшись, шагнула к нему.

Цзи Боцзай, будто зверь, почуявший приближение опасности, напрягся до предела. Глаза, чернеющие от тревоги, метнулись вверх, к ней — и замерли.

А она… просто села рядом. Рядом — и спокойно, без слов, протянула ладонь и коснулась его виска.

— Ты слишком утомлён, — тихо сказала Мин И. — Поспи немного.

Тёплые подушечки её пальцев скользнули по его виску, как мягкое дыхание весеннего ветра. Цзи Боцзай, потерянно вглядываясь в её глаза, вдруг почувствовал: боль, что сверлила череп уже несколько дней, словно притихла, отступила, оставив лишь тихое эхо.

Но даже так — он упрямо покачал головой:

— Ты хочешь дождаться, пока я усну, а потом сбежать к нему. Я не позволю.

Мин И громко вздохнула и закатила глаза:

— А вчера, напомни, кто разрушил твою сеть юань?

Он опустил глаза, сжал пальцы. И кивнул.

— Если бы я хотела сбежать, — её голос стал холодным и резким, — я могла сделать это тогда. Несколько мгновений — и я бы исчезла. Но я осталась. Почему, как думаешь?

Словно простая истина вдруг обернулась загадкой, Цзи Боцзай застыл, не находя слов.

— Спи, — устало бросила она. И, не дожидаясь ответа, мягко потянула его за плечо, укладывая голову ему на свои колени. — Вот так. Теперь, надеюсь, ты убедился: я не собираюсь никуда убегать.

Она смотрела на него сверху вниз, чуть хмурясь, как мать на капризного ребёнка, что слишком долго боролся со сном.

Цзи Боцзай, услышав в её голосе нотки раздражения, послушно закрыл глаза. И в тот же миг, как будто по волшебству, сон нахлынул на него, словно приливная волна, и накрыл с головой. Он почувствовал, как усталость отступает, а сознание погружается в долгожданную тьму.

Ему снился их свадебный день. Нет, не их общий, а два — раздельных. Словно две повозки с алыми покрывалами разминулись на узкой дороге: одна увозила его в одиночество, другая — её в чужую жизнь. Он тянулся, но тропы уже разошлись, как нити на лопнувшем шелке, и больше не сходились.

Во сне он видел, как у Мин И родилась дочь — милая, с яркими глазами и чертами лица, вырезанными с лица Чжоу Цзыхуна. Девочка смеялась, цеплялась за подол матери, и та — та смотрела на него с холодом в глазах, медленно, чётко выговаривая:

— Цзыхун лучше тебя. В тысячу раз лучше.

Потом — пустота. Он искал её в каждом переулке Чаояна, в изысканных садах Му Сина, в заснеженных улицах Фэйхуачэна и ледяных чертогах Цансюэ. Искал — и не находил. Нигде.

Этот сон был длинным, как вечность. Он бежал, пока не сбился с ног, пока сердце не начало выть от усталости. И тогда, на краю ледяного обрыва, он оступился и полетел вниз — в чёрную бездну.

И кто-то поймал его.

Чьи-то тёплые ладони обхватили его дрожащие пальцы, чей-то голос, знакомый до боли, раздался с привычной насмешкой:

— И ты после этого смеешь звать себя первым лекарем шести городов? Бессонница и кошмары — и ты ничего не можешь с этим сделать?

— Госпожа моя, — с тоской протянул Янь Сяо, — у него болезнь не тела, а сердца. А от такого даже я бессилен.

— В другой раз надо было просто вливать ему в глотку сонное зелье и не спорить, — недовольно фыркнула Мин И, не отпуская его руки.

Янь Сяо нервно дёрнул уголком губ.

— Кто в этом мире, скажи мне, осмелится вливать лекарство в горло самому Императору? Мы, простые смертные, ни храбрости не имеем, ни такого умения.

Мин И покачала головой, взяла с края стола чашу с тёмным, густым отваром и, ничего не говоря, наклонилась к кровати, где лежал всё ещё мечущийся в бреду Цзи Боцзай.

Но стоило ей повернуться, как их взгляды встретились.

Он приоткрыл глаза. Слабый, затуманенный, словно пробудившийся на миг из тяжёлого кошмара, он тихо сжал её руку — будто только что вырвался из долгой, чёрной ночи, и теперь, наконец, снова нашёл её.

Мин И, не изменившись в лице, сухо бросила:

— Открой рот.

И он послушался. Ни единого вопроса, ни капли подозрения. Она велела — он открыл. Она поднесла — он пил, большими жадными глотками, не задумываясь, горькое ли это лекарство или смертельный яд.

Когда чаша опустела, он вновь сжал её ладонь в своей — на миг, едва заметно — и снова провалился в сон, на этот раз крепкий, спокойный, без слов и образов.

Мин И молча поставила пустую чашу и, поднявшись, потянулась с ленивым изяществом. Она сделала шаг к выходу, когда Янь Сяо, всё это время, стоявший в оцепенении, внезапно пришёл в себя и с ужасом бросился вперёд, преграждая ей дорогу.

— Г-госпожа, прошу! — у него даже голос сорвался. — Ты не можешь уйти сейчас! Если он очнётся, а тебя рядом не окажется — он нас всех живьём похоронит!

— Не переживай, я недалеко, — Мин И махнула рукой, шагнув к выходу. — Учитель сейчас у стен дворца. Похоже, хочет меня видеть.

Янь Сяо замер в нерешительности, глядя ей вслед.

— Я вернусь через полчаса, — не оборачиваясь, бросила она и с ленивой грацией исчезла за порогом, словно выходила не из заточения, а из чайной после беседы.

За пределами дворца, у северной стены, сдержанно мерцал поток юань — сдержанно, но достаточно явно, чтобы было ясно: это зов.

Мин И с ловкостью ускользнула через ту самую щель в каменной кладке, которую Цзи Боцзай, в своём волнении и стремлении к контролю, как-то не заметил. Отряхнув пыль с рукавов, она неспешно направилась к тому, кто ждал её в тени бамбуковой рощи.

— Учитель, — мягко окликнула она.

Шэ Тяньлинь поспешил ей навстречу, взгляд полон тревоги. Он обежал её взглядом с ног до головы, словно боялся увидеть следы сражения или принуждения.

— Как только почувствовал, что его юань ослаб — сразу пришёл. Как ты? — голос его был обеспокоен.

Мин И лукаво улыбнулась, повернувшись вокруг своей оси:

— Как видите, цела и невредима.

С её лица не сходила лёгкая, беззаботная усмешка, и вид у неё был скорее у гостьи на приёме, чем у пленницы.

Шэ Тяньлинь приподнял бровь:

— Ты… не хочешь возвращаться в Чаоян?