Землянка для космического генерала

Глава 10

Кассиан сидел напротив меня, устроившись рядом со мной в кресле и смотрел мне в глаза с таким пристальным, немигающим вниманием, будто пытался прочесть в них скрытый шифр. От такого взгляда становилось жарко и не по себе.

С утра он, вопреки привычке, постучал в мою каюту и не дожидаясь ответа, вошел с заявлением: «С сегодняшнего дня будет легче. Эфира починила автопилот и сейчас колдует над системой сброса тепла. За ней присматривает наша всевидящая болтушка, так что у нас, наконец, есть выходной». А потом добавил с непривычной легкостью в голосе: «И я выспался. Так что у меня отличное настроение».

И вот теперь мы сидели на мостике лицом к лицу и его «отличное настроение» выражалось в том, что он допрашивал меня взглядом, словно на дознании.

— Что ты хочешь увидеть, так пристально меня рассматривая? — не выдержала я, чувствуя, как под этим ледяным синим напором по телу разливается нервный румянец.

Он наклонился чуть ближе и его колено коснулось моей ноги.

— Да вот, всё никак не могу понять, — начал он и его низкий бархатный голос прозвучал задумчиво. — С самого начала нашего... общего приключения на «Страже» ты ведёшь себя как-то странно. То держишься со мной на равных, то смотришь так, будто я тебе забор испортил. Ты меня боишься? Или я что-то сделал не так и ты обиделась?

Не успела я найтись с ответом, как он внезапно приблизил свое лицо еще ближе. Слишком близко. Настолько, что я могла разглядеть каждую ресницу в его темных бровях, мельчайшие морщинки у глаз и идеально гладкую кожу на щеках, пахнущую чем-то приятным. Его дыхание коснулось моего лба и от этого по спине побежали мурашки.

Мой внутренний монолог в этот момент был хаотичным и паническим: «Боги, ну что ему нужно? И почему он пахнет так... не по-военному? Да ещё и в таких условиях, в каких мы сейчас. И почему он так близко? Это допрос с пристрастием? Или он проверяет мою реакцию? А может, он опять решил подшутить надо мной?»

Внешне же я старалась сохранить каменное, невозмутимое выражение лица, но чувствовала, как предательский румянец заливает щёки. Мне хотелось отодвинуться, но это было бы признанием слабости. Так что я сидела, впившись пальцами в подлокотники кресла и пыталась дышать ровно, глядя куда-то в район его подбородка.

— Ну? — мягко настоял он и его губы тронула едва заметная улыбка. Он явно видел мое смятение и черт возьми, получал от этого удовольствие.

— Ни на кого я не обиделась, — как-то неуверенно начала я. — Да и с чего ты вообще решил, что я отношусь к тебе как-то не так?

— Просто мы с тобой в одной лодке и поверь, надолго. До тех пор, пока не разберёмся со всем этим. И мы — единственные, кому мы можем доверять. Я — тебе, а ты — мне. Так что я, наоборот, не могу понять твоей... отстранённости.

— Хочешь — значит, узнать? — сказала я, опустив взгляд.

— Конечно. Иначе бы не спрашивал.

Я вздохнула. Говорить ему об этом не хотелось. Мало ли как он отреагирует. Вдруг решит, что у меня к нему личные счёты, и станет видеть во мне проблему, как сейчас в Эфире.

— Тебе фамилия Громова ни о чём не говорит? — спросила я, всё ещё глядя в пол.

Он на секунду задумался.

— Хотя глупо спрашивать. Незачем запоминать имена тех, кого убил.

Его лицо стало серьёзным, ледяные глаза сузились.

— Помню.

Я подняла на него взгляд.

— Что?

— Помню этого парня. Офицера. Звали его Михаилом. Хороший офицер. И превосходный солдат. Именно он обыграл меня в той битве под Аксиомом. Это был кто тебе? Брат? Муж?

У меня перехватило дыхание. Мы говорили о моём брате, о котором выжившие офицеры рассказали, что он был подло убит Кассианом. А он… он говорил о нём с таким… уважением.

— Мой брат, — прошептала я. — Но он был младшим офицером. Он не мог разрабатывать операцию, только командовать отрядом. Разве не так?

— Разве? — удивился Кассиан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение. — Ты ошибаешься насчёт него. Это он перехитрил меня. Заставил вновь почувствовать азарт в сложном сражении и… горечь поражения. Я уважал его. Мне жаль, что мы больше не сойдёмся в бою, чтобы я мог взять реванш. И, судя по твоим словам, он мёртв?

— Так ведь ты его и убил! — вырвалось у меня, и слёзы наконец хлынули из глаз. — Почему ты сейчас врёшь, что непричастен? Мне рассказали, что после переговоров, последовавших за тем сражением, ты нанёс ему удар в спину! Зачем? Ответь мне!

Я смотрела на него, вся сжавшись от боли и ожидания. А он смотрел на меня — спокойно, прямо, без тени вины или стыда.

— И теперь, зная, какой я в бою и какой я вообще человек, ты уверена, что я способен на такое? — его голос был тихим. — А теперь включи логику. Младший офицер, который победил меня, с которым я разговаривал на равных — в отличие от других на тех переговорах — вдруг погибает от моей руки? А потом что? Я трусливо сбегаю? Ты веришь в это? Или тем, кто, скорее всего, от зависти его и прикончил?

Он замолчал, давая мне осознать сказанное. В его словах была чудовищная, переворачивающая всё с ног на голову, но железная логика. Я всегда чувствовала, что в официальной версии гибели Миши что-то не так. Слишком уж нелепо, слишком удобно.

— Знаешь, почему война продолжается так долго? — спросил он уже мягче. — Потому что у руля — те, кто на этом наживается. Что у нас, что у вас. Им плевать на жизни солдат и на таких блестящих офицеров, как твой брат. Думаешь, если бы у руля стояли такие, как он, война бы затянулась? У нас — то же самое. Я единственный, кто смог подняться из «неудобных». И то лишь потому, что они боятся моей силы и влияния на солдат, которых много и которые верят мне и могут восстать. Одно моё поражение — и они поняли, что я не неуязвим. И когда представился случай, меня отправили на переговоры в надежде, что я сдохну при взрыве.

Я молчала, впитывая его слова. Он говорил спокойно, без эмоций, как будто давно смирился с этой грязной изнанкой войны. Как будто что-то внутри него уже давно умерло.

— Знаешь, — он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке была странная, горькая нежность. — Мы с ним даже договорились выпить, когда всё закончится. Сначала на Земле, потом — у нас.

Слёзы текли по моим щекам ручьями, но теперь это были не только слёзы горя, но и облегчения. Облегчения от того, что брат был героем, каким я его и знала. Жаль только, что всё так закончилось.

— Хоть он и умер, но ты жива, — сказал он, глядя мне в глаза и улыбаясь. — И даже в той мясорубке выжила. Я рад, что то случайное прикосновение на переговорах досталось именно тебе. Рад, что ты нашла в себе смелость мне всё рассказать. А теперь будь уверена — я сделаю всё, чтобы ты осталась жива. А потом, возможно, мы отомстим тем, кто убил твоего брата.

Я не сдержалась. Не думая ни о войне, ни о званиях, ни о вражде, я шагнула к нему и обняла. Спрятала лицо на его плече и тихо, беззвучно заплакала — выплакивая накопленную боль, несправедливость и злобу.

Он не отстранился. Его сильные руки мягко легли мне на спину, прижимая меня к себе. Он не гладил меня, не утешал словами. Он просто стоял, принимая мои слёзы, будто понимая, что это — единственное, что сейчас нужно. И в этой тишине, под мерный гул корабля, что-то сломалось и перестроилось между нами. Враги, союзники поневоле, а теперь…