Прусская нить

Глава 9. Удар стихии

Это был уже не дождь, а нечто первобытное, апокалиптическое. Небо, разверзшееся над Розовкой, изливало на землю не воду, а саму субстанцию хаоса — ледяную, яростную, сметающую всё на своём пути. Ветер превратился в сплошной, оглушительный рёв, вырывающий с корнем кусты бурьяна и швыряющий в лицо Николая комья мокрой земли. Сидящий у камня человек вжал голову в плечи, и ему казалось, что он стал центром этого разбушевавшегося мира, его неподвижным, но беззащитным ядром.

Николая охватила странная апатия, глубокая, как омут. Физическое истощение, эмоциональная опустошённость после пережитого катарсиса и ледяная влага, пронизывающая до костей, слились в единое ощущение отрешённости. Старик больше не чувствовал ни своего тела, ни холода, ни страха. Он был лишь точкой сознания, затерянной в грохочущей, неистовой вселенной. Мысли текли медленно, вязко, как подтаявшая смола.

«Пусть так. Пусть заберёт. Здесь и сейчас. У подножия этого камня. Это… логично.»

Это была не мысль о самоубийстве. Это было окончательное, тотальное принятие. Если стихия решила забрать его — пусть забирает. Он сделал то, ради чего пришёл. Нашёл своих. Замкнул круг. Его миссия завершена. В этой мысли была горькая, но совершенная законченность.

Николай не видел, как на краю поля, там, где когда-то была опушка леса, стоял старый, могучий дуб. Его вековой ствол, почерневший от времени и непогод, казался таким же вечным и незыблемым, как камень, около которого находился путник. Дуб был последним немым свидетелем, хранителем тайн этого места, помнящим и колонистов, скрип их телег, детский смех, и молитвы на чужом языке.

И тогда случилось.

Ослепительная, фиолетово-белая жила молнии, раскалённая до состояния солнечного ядра, на мгновение пронзила мрак, соединив небо и землю. Она ударила не рядом, не где-то в поле. Она ударила точно в вершину дуба. Удар был не просто оглушительным. Он был физическим. Воздух сгустился, задрожал, и мощная ударная волна, невидимый кулак из чистой энергии, ударила в сидящую фигуру, оглушая и сбивая с ног даже в сидячем положении.

Инстинктивно вжав голову в плечи, Николай сгорбился. Его руки сами собой сомкнулись в едином, последнем, глубоко архаичном жесте. Одна прижала к груди курительную трубку, вцепившись в неё, как в последний якорь своей старой жизни, свой последний опознавательный знак. Другая, распластанная ладонью, легла на шершавую, мокрую поверхность камня, на те самые полустёртые буквы «…EPTING…». Он искал защиты. Защиты у артефакта и у предка.

В этот миг соединения — плотского контакта с прошлым и символом своей личной истории — его и накрыла вторая волна. Но это была не волна звука или воздуха. Это была волна иного порядка.

Боли не было. Не было привычного ощущения электрического удара. Вместо этого его накрыло всесокрушающее чувство полного физического и ментального диссонанса. Земля, твёрдая и надежная под коленями, внезапно ушла из-под ног. Но падения не последовало. Было проваливание. Не в яму, а в ничто. В ощущение полной невесомости и потери ориентации. Звуки — рёв ветра, яростный стук дождя, грохот грома — оборвались на полуслове, сменившись оглушительной, давящей тишиной, звонкой, как крик в вакууме.

Зрение помутилось. Сначала мир поплыл, закрутился вихрем из серых и зелёных пятен, а затем его заволокла густая, молочно-белая пелена. Попытка вдохнуть оказалась тщетной — воздуха не было. Вернее, он был, но не тот. Густой, тяжёлый, со странным привкусом — не грозы, не пыли, не полыни. Словно его лёгкие, привыкшие к воздуху ХХI века, вдруг отказались принимать эту новую, чужеродную субстанцию.

Тело перестало подчиняться. Не было возможности пошевелиться, не было сил крикнуть. Он был сознанием, запертым в парализованной плоти, которую неумолимо затягивало в какую-то воронку. В висках стучало бешено, в такт отчаянным ударам сердца, готового разорвать грудную клетку. Мысли спутались, поплыли. Вспышки памяти — лицо отца, карта на столе, Лидия Петровна в музее, камень под дождём — мелькали, как обрывки сгорающей пленки, и тут же тонули в набегающей белой мгле.

Это не было похоже на обморок. Обморок — это провал, отсутствие. Это же было присутствием в аду собственного распада. Он чувствовал, как его «Я», личность, та самая, что формировалась семьдесят лет, начинает разматываться, как клубок, терять свою форму. Он был подобен молекуле, которую разрывают на атомы.

Длилось это вечность. Или мгновение. Вне времени понять было невозможно. Последним, что проплыло в распадающемся сознании, был образ. Не из памяти. Чужой. Молодой парень в грубой, незнакомой одежде, с испуганным лицом, сжимающий в руке… но нет, образ исчез, не успев сформироваться.

А потом был только белый, оглушительный, всепоглощающий взрыв тишины внутри собственного черепа.

И сознание, не выдержав нагрузки, погасло.

Николай не потерял сознание. Он израсходовал его. Оно, как свеча, догорела до конца в этом шторме, рождённом на стыке времён, и потухла.

Тело, та оболочка, что ещё секунду назад была телом семидесятилетнего Николая Гептинга, безвольно осело на размокшую землю у подножия расколотого камня. Но того, кто мог бы это осознать, в нём уже не оставалось. Была лишь пустая, безмолвная оболочка, лишённая воли и сознания, которую хлестал дождь, уже потише, словно и впрямь выполнивший свою страшную миссию.