Прусская нить

Глава 68. Кунерсдорфская трагедия

«Я думал, что всё потеряно. Прощайте навсегда. Фридрих» — из письма короля после битвы.

Двенадцатое августа 1759 года выдалось невыносимо жарким. Воздух над Одером и его болотистыми берегами стоял густой, словно расплавленный свинец, насыщенный запахом нагретой хвои, влажного торфа и пыли с бесчисленных дорог, по которым ползла к месту рока прусская армия. Жара была нетипичной, душной, предгрозовой, хотя на горизонте не было ни облачка. Сама природа, казалось, затаила дыхание перед кровавой развязкой.

Николаус, теперь уже лейтенант Гептинг, командовавший сводной артиллерийской батареей из восьми тяжёлых 12-фунтовых орудий, чувствовал эту жару каждой порой. Пот стекал под толстым сукном мундира, налипая на кожу смесью пыли и соли. Но физический дискомфорт тонул в другом, более гнетущем чувстве — чувстве фатальной ошибки. Ещё на марше, изучая через подзорную трубу позиции, занятые объединённой русско-австрийской армией, он понял: всё идёт не так.

Русские под командованием Салтыкова заняли не просто выгодную, а идеальную для обороны позицию. Три высоты — Юденберг, Большой Шпиц и Мюльберг — образовывали гигантскую, растянутую подкову, обращённую выпуклой стороной к наступающим пруссакам. Склоны были круты, изрезаны оврагами и поросли густым кустарником. А между высотами лежали топкие, болотистые низины, непроходимые для кавалерии и артиллерии. Атаковать эту природную крепость в лоб было безумием. Но приказ короля, данный накануне после короткого, яростного военного совета, был именно таков: атаковать. С ходу. Сокрушить. Как при Росбахе. Как при Лейтене.

«Он не понял, — с холодным ужасом думал Николаус, устанавливая свои орудия на юго-западном склоне, против левого фланга русских на Мюльберге. — Он не понял, что они другие. Они не будут разворачиваться в парадные колонны. Они будут сидеть на этих высотах, как каменные идолы, и косить нас картечью».

Его батарея заняла позицию на открытом месте, почти без прикрытия. Вокруг суетились, занимая исходные рубежи, пехотные полки. Лица солдат были серы от пыли и усталости после ночного марша. Не было той сосредоточенной ярости, что была перед Лейтеном. Была покорная, вымученная решимость. В воздухе висело предчувствие беды.

Битва началась с артиллерийской дуэли. Прусские батареи, в том числе и Николауса, открыли огонь по русским укреплениям на Мюльберге. Ответ не заставил себя ждать. И этот ответ был оглушительным. Русская артиллерия, превосходившая прусскую численно и занимавшая господствующие высоты, обрушила на них шквал огня такой плотности, какой Николаус не видел даже под Прагой. Казалось, само небо взорвалось. Свист ядер и бомб стал непрерывным воем. Земля содрогалась, вздымая фонтаны земли, дыма и щебня.

— Подавить батареи на гребне! — кричал Николаус, его голос тонул в грохоте. — Ядрами! Бей по вспышкам!

Его расчёты работали на пределе, но их огонь был словно укус комара против медвежьей лапы. Русские орудия были хорошо укрыты за брустверами, их почти не было видно, только сплошные клубы дыма на вершине холма. А прусские батареи, в том числе его, стояли на открытом месте, как на блюдце.

Первый тяжёлый удар пришёл слева. Ядро, выпущенное, судя по звуку, из русской гаубицы, ударило в передок зарядного ящика соседней батареи. Последовал чудовищный, оглушающий даже на фоне общего ада взрыв — сдетонировал порох. Взрывная волна отбросила Николауса на землю, осыпав осколками дерева и горящими обрывками парусины. Он поднялся, оглушённый, с гулом в ушах. На месте соседней батареи зияла чёрная воронка, вокруг валялись искореженные остатки лафетов и… части тел. Немногие уцелевшие солдаты метались в дыму, объятые пламенем. Крики были короткими и пронзительными.

Николаус отряхнулся, закричал своим людям, чтобы продолжали огонь. Но дисциплина уже давала трещину. Сквозь дым он увидел, как первая волна прусской пехоты — отборные гренадёры — пошла на штурм Мюльберга. Это было зрелище одновременно величественное и жуткое. Плотные синие колонны двинулись вверх по крутому, открытому склону, утопая в песчаной почве. И почти сразу их накрыл шквал картечи с высот. Это было не точечное поражение, как при Лейтене. Это была стена свинца и железа. Гренадёры падали целыми шеренгами, но те, кто оставался в живых, продолжали карабкаться вверх, ведомые отчаянной храбростью и железной дисциплиной. Им удалось почти невозможное — они ворвались на вершину, захватили первые русские батареи. На мгновение показалось, что чудо возможно.

Но тут в дело вступили русские резервы — свежие, не участвовавшие в бою. Контратака была стремительной и яростной. Завязалась рукопашная схватка на самой вершине. Николаус, пытаясь поддержать своих, приказал бить картечью по подступам к высоте, чтобы отсечь подход русских подкреплений. Но стрельба становилась всё хаотичнее. Дым застилал всё поле, превращая день в сумрак. Связь с командованием была потеряна. Он видел лишь вспышки выстрелов в дыму, слышал нестройный грохот и всё нарастающий, сливающийся в один ужасный гул крик — крик ярости, боли и страха.

Именно в этот момент он понял, что битва проиграна. Не отдельный эпизод, а всё сражение. Прусская атака захлебнулась по всему фронту. Справа, где наступали основные силы, ситуация была ещё хуже. Пехота, попав под убийственный огонь с Большого Шпица и из болотистой лощины, где засели русские егеря, залегла и несла чудовищные потери, даже не сумев вступить в полноценный бой.

Вдруг сквозь дым к его позиции прорвался окровавленный адъютант на коне, потерявшем один глаз.

— Приказ от командира корпуса! Батарее отходить! Прикрывать отступление пехоты! Все орудия, которые можно спасти — на запад, к Третинову! Остальные — подорвать!

— Отступать? Куда? — переспросил Николаус, его мозг отказывался принимать реальность. Они никогда не отступали. Не таким образом.

— Всё пропало! — завопил адъютант, и в его голосе был чистый, неконтролируемый ужас. — Короля ранили! Армия бежит! Спасай, что можешь!

И он умчался, растворившись в дыму, оставив после себя леденящее душу прозрение. Всё. Конец. Не победа, не поражение — конец.

Хаос нарастал с геометрической прогрессией. Порядок сменился паникой. По склону мимо его позиции уже бежали, спотыкаясь и падая, солдаты — сначала отдельные, потом группами, потом целыми толпами. Они бросали оружие, срывали с себя тяжёлые ранцы, их лица были искажены животным страхом. Это было бегство. Не организованный отход, а беспорядочное, паническое бегство разгромленной армии.

— Йохан! — заревел Николаус, отыскивая своего товарища в дыму.

Тот появился, как из-под земли, его мундир был разорван, в руке он сжимал окровавленный тесак.

— Здесь!

— Выводи орудия! Первое, второе, третье — всё, что на ходу! Четвёртое и пятое — заклепать, запалы в стволы, поджечь! Шестое и седьмое… — он увидел, что лафеты шестого и седьмого орудий разбиты прямыми попаданиями, вокруг лежали мёртвые и раненые бомбардиры. — Бросаем. Помогаем раненым грузиться на передки! Быстро!

Они работали в условиях чистого ада. Русская картечь теперь била уже по отступающим, по скоплениям людей и повозкам. Свист смертоносных шариков стал звуком фона. Николаус, помогая впрячь в уцелевший лафет обезумевших от страха лошадей, видел, как неподалёку ядро сносит голову молодому офицеру, пытавшемуся остановить бегущих. Он видел, как знаменосец одного из разгромленных полков, истекая кровью, воткнул древко знамени в землю и упал рядом, обняв его. Он видел брошенные, ещё заряженные пушки, вокруг которых уже суетились русские солдаты.

Им чудом удалось вывести три орудия. Они присоединились к потоку беглецов, который катился на запад, к переправам через Одер. Это была уже не армия. Это было стадо, обезумевшее от страха. Николаус шёл пешком рядом со своими повозками. Он не оглядывался. Оглядываться было нельзя. Позади оставалось поле, усеянное синими мундирами, догорающие орудия, крики добиваемых раненых и всё, во что он верил последние двадцать лет — миф о непобедимости прусской военной машины. Она не просто была побеждена. Она была уничтожена, растоптана, развеяна по ветру вместе с пороховым дымом над кровавыми высотами Кунерсдорфа.

Только глубокой ночью, когда они оторвались от преследования и остановились в каком-то покинутом хуторе, нашлось время подвести страшные итоги. Из восьми орудий — три. Из пятидесяти человек личного состава батареи — двадцать два, включая раненых. Йохан сидел на обломке каменной ограды, безучастно глядя в темноту. Его огромное тело казалось сдувшимся, постаревшим на двадцать лет за один день. Рядом с ним сидел раненный Фриц с перевязанной головой.

Николаус стоял рядом, опираясь на уцелевшее колесо лафета. В ушах всё ещё стоял грохот, смешанный с тем диким, всеобщим воплем. Он думал не о тактических ошибках, не о карте. Он думал о том, что сегодня видел смерть не отдельных людей, а целой идеи. Идеи порядка, дисциплины, разума в войне. Кунерсдорф был торжеством хаоса, массы, слепой и страшной силы, которая смела всё на своём пути. И он, со всеми своими знаниями, расчётами, опытом, был перед этой силой так же беспомощен, как самый зелёный рекрут.

Николаус посмотрел на восток, где над горизонтом ещё висело зарево пожарищ. Там лежали десятки тысяч убитых и раненых. И среди них — надежда Пруссии на победу в этой войне. Он не знал, выжил ли король. Но знал одно: всё, что было до этого дня, закончилось. Начиналось что-то новое. Что-то более долгое, тёмное и безнадёжное. И ему предстояло пройти через это. С тремя уцелевшими пушками и с пустотой внутри, где раньше была уверенность в своём ремесле. Ремесло оказалось бессильным. Оставалась только воля — воля выжить, чтобы когда-нибудь, если очень повезёт, снова услышать тихий, мирный шелест листьев в собственном саду и забыть этот всепоглощающий рёв кунерсдорфского ада.