Прусская нить

Глава 70. Госпитальные размышления

Николаус перебирал слова капитана, как солдат перед смотром чистит амуницию. Инструктор. Интендант. Командир мастерских. Артиллерия — ремесло, система, машина. Она не терпела пустоты. Выбывшего бойца заменяли новобранцем, погибшего офицера — следующим по списку. Но знания, опыт, понимание металла, пороха и баллистики — это было иным капиталом. Его можно было передавать, как мастер передаёт секреты ремесла подмастерью. Даже с хромотой. Даже будучи прикованным к чертежному столу или к верстаку в арсенале.

Он медленно повернул голову, разглядывая своё убежище. Помещение бывшей конюшни, приспособленное под лазарет. Длинное, низкое, с земляным полом, посыпанным для впитывания влаги и крови смесью песка и опилок. Запах стоял плотный, многослойный: в нём угадывались тошнотворная нота гниющей плоти, резкий дух уксуса и можжевельника, которыми пытались бороться с миазмами, кислый запах немытых тел и прелой соломы из тюфяков. По обеим сторонам центрального прохода стояли в два ряда такие же, как у него, деревянные лежанки. На них — тени людей. Одни лежали неподвижно, уставившись в пустоту; другие стонали, ворочались в полудрёме; третьи, с относительно лёгкими ранениями, играли в кости на одеяле, приглушённо перебрасываясь односложными фразами.

Рядом, на соседней койке, умирал молодой драгун. У него была оторвана кисть, и хотя цирюльник-хирург вовремя наложил жгут и прижёг культю калёным железом, заражение всё равно проникло в тело. Теперь у драгуна горели щёки, глаза блестели лихорадочным блеском, и он бормотал что-то о коне по кличке Молния и о девушке из родной деревни. Санитар, угрюмый инвалид прошлой кампании с пустым рукавом, подходил к нему время от времени, чтобы смочить губы водой, но было ясно — часы юноши сочтены. Николаус наблюдал за этой тихой агонией, и в нём не было страха, лишь холодное, аналитическое понимание. Он выиграл свою лотерею. Инородное тело извлекли, требование о чистоте было — чудом — исполнено. Драгун проиграл. Война сводила счёты вот так, без пафоса, в грязном полумраке конюшни, под аккомпанемент чужого храпа.

Мысль вернулась к ноге. Боль была теперь постоянным фоном, глухим звоном, в который временами врывались острые, режущие ноты при неловком движении. Он осторожно приподнял голову, чтобы взглянуть на бедро. Ногу, от колена до паха, туго бинтовали грубыми полосами холста, пропитанными чем-то желтоватым. Сверху, поверх бинта, лежал толстый слой ваты, закреплённый булавками. Конструкция была громоздкой, неудобной, но она удерживала тепло и, казалось, сковывала рану, не давая ей разрываться при каждом вздохе. Из-под ваты сочилось сукровичное пятно, уже тёмное, почти коричневое. Это был хороший знак — не свежая алая кровь, а жидкость, означавшая, что тело затягивало повреждения.

Николаус вспомнил лицо врача, его равнодушные, усталые глаза, когда тот за два талера согласился вымыть руки с мылом. «От гангрены не откупитесь». Но, возможно, откупился. Цена — два талера и невыносимая, белая боль, когда шнапс лился на открытую плоть. Он бы заплатил вдвое. Втрое. Всё своё офицерскоё жалование за последний месяц. Потому что в тот момент, среди хаоса и грязи, это было единственное действие, имевшее смысл из его старого, забытого мира. Осколок знания, уцелевший при переносе через время, как уцелела в памяти мелодия колыбельной на смешанном языке. Эмпирическое правило: чистота спасает. Не имея теории, он нащупал практику.

Дверь скрипнула, впуская полосу тусклого света и фигуру в мундире. Это был Йохан. Его огромная, квадратная фигура казалась неловкой в этом пространстве, полном страданий. Он нёс в руках небольшой горшок, обёрнутый тряпицей, и буханку чёрного хлеба.

— Жив ещё? — спросил великан, опускаясь на табурет у койки. Его голос, обычно громовой, сейчас был приглушён до хриплого шёпота.

— Пока что, — тихо ответил Николаус. Говорить всё ещё было больно, горло пересохло от жара и лекарств.

— Принёс. От полкового котла. Похлёбка с мясом. Не шедевр, но горячая. — Йохан развернул тряпку, и запах бульона, жирный и простой, на мгновение перебил госпитальные миазмы. — И хлеб. Свежий, с утра.

Николаус кивнул в благодарности. Есть не хотелось, но он знал — нужно. Силы требовались для войны с болезнью внутри себя.

— Спасибо.

Йохан помолчал, разглядывая забинтованную ногу товарища.

— Капитан был?

— Был.

— И?

— Производство в капитаны ждёт. Когда встану. Но в строй — никогда.

Йохан тяжело вздохнул, потирая ладонью щетину на щеке.

— Жаль. Лучшего командира батареи у нас не было. — Это была высшая похвала, которую мог выговорить померанец. — Но… может, и к лучшему. Эта война… — Он махнул рукой, не находя слов, чтобы описать то, что они пережили после Кунерсдорфа. — Она не для людей. Она для пушек. Ты хотя бы жив останешься. Фриц говорит, если выживешь, то выйдешь в тыловые крысы, будешь в тепле сидеть, инструменты считать.

— Инструктором, — поправил его Николаус.

— Ну да. Учить зелёных щенков, куда дуло поворачивать. — В голосе Йохана сквозь грусть пробилась привычная, сварливая нотка. — Только смотри, учи их по-человечески. Не так, как Фогель нас гонял.

— Буду учить, как выжить, — ответил Николаус. — Чистота ствола, верная позиция, быстрый откат. Ничего лишнего.

Йохан утвердительно хмыкнул. Они сидели в молчании, пока Николаус с помощью товарища съел несколько ложек похлёбки и отломил кусок хлеба. Еда была безвкусной, словно пепел, но тепло распространялось по желудку, принося обманчивое ощущение нормальности.

— Как на позициях? — спросил Николаус, отодвигая горшок.

— Держимся. Заняли оборону по ручью. Австрияки тоже выдохлись, не лезут. Может, на зиму затишье будет. — Йохан помолчал. — Двух наших вчера похоронили. Шульце и того рыжего, из новых. От ран.

— Я знаю.

Больше им было нечего сказать о войне. Она исчерпала себя как тема для разговора, оставив лишь тяжёлую, каменную усталость. Йохан посидел ещё несколько минут, глядя в пол, потом поднялся, хлопнув Николауса по здоровому плечу.

— Выздоравливай, старик. Не подведи нас. И… насчёт ноги. Ты правильно сделал. У Фрица дядя без ноги был — в сорок лет спился с горя. Ты крепче. Справишься.

После его ухода в помещении стало ещё тише. Николаус закрыл глаза, но сон не шёл. Его ум, освобождённый от непосредственной угрозы смерти, начал медленную, трудную работу по оценке ущерба и планированию будущего. Он мысленно примерял на себя роль капитана-инструктора. Не на поле боя, а на учебном плацу. Не кричать «Огонь!», а объяснять юнцам принцип отката, важность смазки цапф, метод быстрого вычисления угла возвышения. Это была другая война — война против невежества и нерадивости. Война, которую можно было выиграть, не убивая.

Вечерняя смена санитаров начала обход с раздачей лекарств. К Николаусу подошёл тот же инвалид с пустым рукавом, безразличным движением поставив на табурет глиняную кружку с мутной жидкостью — опиумной настойкой для сна.

— Пей. Не будет болеть.

Николаус взял кружку. Горький, травянистый запах ударил в нос. Он сделал глоток. Гадость была неописуемая. Но через несколько минут по телу разлилась тяжёлая, ватная волна. Боль отступила, превратившись в далёкий, несущественный шум. Мысли замедлились, стали вязкими, как патока.

В этом опиумном полусне к нему вернулся образ, ставший навязчивым: яблоня во дворе их дома в Бреслау. Он сажал её вместе с Анной, когда ещё даже Иоганн не родился. Деревце было тогда тонким прутиком, подвязанным к колышку. Теперь оно, наверное, уже выше роста человека, с крепким стволом и раскидистыми ветвями. Он видел его с фотографической чёткостью: шершавую кору, тень от листьев на забор, первые зелёные яблочки, которые Иоганн с Леной будут срывать по осени. Чтобы дойти до этого дерева, нужно было пройти длинный путь. Из этого госпиталя. Через медленное, мучительное выздоровление. Через демобилизацию. Через дорогу домой. И затем — несколько шагов от порога через двор. Он мысленно измерял это расстояние. Не вёрстами, а усилием воли, терпением, днями и ночами.

Николаус больше не чувствовал себя солдатом короля Фридриха. Он был солдатом, штурмующим эту дистанцию. Каждый час без гангрены — отвоёванная пядь земли. Каждый день, когда рана не воспалялась, — успешная разведка. Будущее производство в капитаны и место инструктора — стратегический плацдарм в тылу. Война извне превратилась в войну внутри. И у него была цель, ради которой стоило вести эту кампанию: не слава, не награда, а право в тихий вечер сесть под своей яблоней вместе с Анной и смотреть, как закат золотит крыши родного города.

С этим ощущением странной, трезвой решимости, подкреплённой опиумной амнезией, лицо, измождённое и покрытое испариной, немного расслабилось. В помещении стоял привычный стонущий полумрак, за окном сыпал мелкий, осенний дождь, а на краю сознания умирающего драгуна оборвался бредовый шёпот. Но для Николауса эта ночь была не концом, а ещё одним днём долгой осады, которую он был намерен выдержать.