Прусская нить

Глава 74. Ветеранские будни

Следующее утро началось с глубокой, уютной тишины. Николаус открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя в потолок, привыкая к мысли, что ему не нужно никуда спешить. Рядом на подушке осталось лёгкое углубление и едва уловимый тёплый запах Анны — она уже встала. Из-под двери доносились приглушённые звуки дома: скрип половицы, тихий стук посуды. Он лежал и слушал эту новую, мирную музыку, в которой каждый звук был знакомым и в то же время непривычным после семи лет армейского однообразия.

— Он там, отсыпается ещё, — говорила Анна. — Дорога, знаешь ли. Да и рана старая…

— Ну конечно, конечно, пусть отдыхает, — ответил женский тёплый голос. — А я вам принесла немного творога, от нашей Ночки. Уж очень помогли с телёнком.

— Ох, Марта, не стоило…

— Полно, полно, по-соседски!

Николаус встал, оделся и вышел в общую комнату. Анна и полная, круглолицая соседка, укутанная в клетчатый платок, замолчали, увидев его.

— А вот и наш герой, — улыбнулась соседка. — Очень рада, что живой-здоровый вернулся. Ну, я побежала, у меня там свои дела.

После её ухода на столе осталась небольшая, чисто вымытая глиняная миска, прикрытая марлей. Из-под неё пахло свежим творогом.

— Это она за прошлую неделю, — пояснила Анна, убирая миску в прохладный угол. — Я их корову принимала. Всё-таки люди здесь хорошие, живут дружно. Особенно после всего… что было.

Она не стала развивать тему, и Николаус не стал спрашивать. В её словах не было ни горечи, ни страха — просто констатация факта: соседи выручали друг друга. И это было главное.

Завтрак был шумным, хлопотливым и до краёв наполненным тем особым, домашним хаосом, который Николаус не знал, как назвать, но который помнил каждой клеткой тела.

За завтраком — ячменная каша с тем самым творогом — Анна сообщила планы на день.

— Отец с утра просил зайти в мастерскую, если силы есть. Говорит, один заказ никак не даётся, клиент важный. А мне с Леной на рынок надо, лён присмотрели хороший, пока не разобрали.

Выходя из дома, Николаус поймал себя на том, что впервые за долгие годы не анализирует маршрут как потенциальное поле боя. Он просто идёт по знакомой, вымощенной булыжником улице, вдоль домов, которые помнит — вот тут жил сапожник, теперь вывеска сменилась, наверное, мастерская перешла к сыну; вот тут пивная, где они с Готфридом иногда сидели по субботам; а вот и поворот во двор, где над воротами всё так же висит вывеска — рубанок и угольник.

Иоганн заметил отца издалека, отложил инструмент и пошёл навстречу. В его взгляде, ещё вчера замкнутом, сейчас читалось облегчение.

— Дед замучил, — негромко сказал он. — Третий день бьётся. Говорит, ты должен знать.

— Должен, — отозвался Николаус, переступая порог.

Мастерская встретила его такой-же, как и семь лет назад, когда он, уходил на службу. Война, слава Богу, судя по всему миновала её стены.

Николаус знал здесь каждый угол. Вот три тяжёлых дубовых верстака, выстроенные вдоль северной стены, чтобы свет падал ровно и не давал бликов. Вот стеллажи с инструментами — те самые, которые он когда-то помогал перебирать и систематизировать, чем немало удивил Готфрида. «Ты бы в армии порядок наводил», — хмыкнул тогда тесть, но привычку перенял и даже хвалился потом перед коллегами по гильдии: «У меня каждый рубанок на своём гвозде висит, ищи — не хочу».

Николаус провёл пальцем по краю ближайшего верстака — гладкое, отполированное годами дерево, тёплое на ощупь. На этом верстаке он когда-то учил Иоганна, тогда ещё семилетнего мальчишку, держать рубанок. Сын стоял на табурете, высунув язык от усердия, и стружка завивалась кудряшками у его ног.

— Ты здесь? — раздался сзади глуховатый голос. — А я уж думал, зазнался, не зайдёшь.

Готфрид Вейс стоял у входа, вытирая руки промасленной ветошью. Семь лет — срок немалый. Волосы у тестя стали совсем белыми, морщины пролегли глубже, но взгляд остался прежним: острым, прищуренным, изучающим. Таким взглядом плотник проверяет стык на свет — нет ли зазора.

— Здравствуй, Готфрид.

— Здравствуй, здравствуй. — Тесть окинул Николауса быстрым взглядом, задержался на трости, нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого развернулся и махнул рукой: — Иди сюда. Покажу, что тут у нас.

Николаус шагнул следом, пристраивая трость к торцу верстака, чтобы не мешалась под ногами. Иоганн, стоявший чуть поодаль, машинально подвинул коробку с инструментами, освобождая место.

Готфрид развернул на верстаке большой лист плотной, пожелтевшей бумаги. Чертежи были выполнены твёрдой, уверенной рукой, с тщательной прорисовкой деталей и вензелем в углу — явно заказная работа, не для простого крестьянского обихода.

— Баронесса фон Штайн, — пояснил он, водя пальцем по линиям. — Имение под Бреслау. У них в родовом поместье карета старинная, ещё прошлого века. Лафет весь резной, колёса фигурные. Реликвия, понимаешь. Дышло треснуло — то ли при постое войск нагрузили непомерно, то ли просто дерево своё отжило. Я скрепил железными накладками, но баронесса морщится: «Не для того фамильная реликвия, чтобы латками железными пестрить». Хочет, чтобы всё было как прежде — гладко да чинно.

Готфрид поднял с полки, завёрнутый в чистую холстину, увесистый свёрток. Развернул — и перед Николаусом предстал массивный обломок дуба. Это было дышло — длиной около полутора аршин, на одном конце сохранилась массивная железная оковка с проушиной для упряжного крюка. Дуб, плотный, тёмный, с красивым, мелким рисунком, лопнул сложно, с задирами и расщеплением вдоль волокна чуть ниже оковки — в самом нагруженном месте.

— Местные мастера, — продолжил Готфрид, — говорят: новое дышло точи. А дуб такой сейчас не сыскать, да и сушить год надо. Баронесса к Троице хочет всё готовое иметь. Я думал, может, накладки бронзовые поставить, да вид испортится. Не примет она.

Николаус взял обломок в руки, повертел, поднося к свету из высокого окна. В мастерской стало тихо — Иоганн замер у верстака, даже два подмастерья, работавшие в дальнем углу, отложили инструменты и с интересом наблюдали.

— Клей не возьмёт, — сказал Николаус. — Нагрузка на разрыв, волокно ослаблено.

— Знаю, — буркнул Готфрид. — Не затем звал.

Николаус молчал, ощупывая пальцами шероховатую поверхность излома. Его мозг, привыкший за столько лет к артиллерийским расчётам, к баллистике и сопротивлению материалов, работал быстро, переводя военные знания на язык дерева и клея.

— А если не склеивать? — медленно проговорил он. — Если вырезать повреждённый участок по косой?

Он взял кусок мела, лежавший на краю верстака для разметки, и быстро, несколькими твёрдыми линиями, начертил на гладкой, отполированной досками столешнице схему.

— Смотри. Спил под углом, градусов тридцать, вот так. Берём вставку из точно такого же дуба — можно с внутренней стороны, там не видно будет. Делаем ответный косой спил. Соединяем на мездровом клее, дополнительно стягиваем тремя глухими шкантами — вот здесь, здесь и здесь. Шканты из акации, она на сжатие крепче дуба. Шов после полировки будет почти незаметен, а прочность… — он на мгновение задумался, прикидывая нагрузки. — Прочность будет не ниже исходной.

В мастерской повисла тишина. Готфрид стоял неподвижно, вглядываясь в начерченную мелом схему. Его пальцы, тяжёлые и узловатые, осторожно, почти благоговейно, коснулись линии косого спила.

Иоганн, затаив дыхание, переводил взгляд с деда на отца. Два подмастерья — веснушчатый, рыжеватый парень, которого звали Фриц, и пожилой, сутулый Мартин — вечный подмастерье, которому так и не дали гильдейского экзамена, — переглянулись и бесшумно приблизились.

— Косой шип… — пробормотал наконец Готфрид. — Не встык, а вкось… Тогда нагрузка на сдвиг, а не на разрыв… — Он поднял глаза на Николауса, и в них мелькнуло нечто, очень похожее на признание мастера. — Откуда ты это знаешь?

— Считать умею. И дерево — оно как орудие. Тоже терпит, пока не перетерпит, — ответил Николаус.

Готфрид удовлетворительно хмыкнул. После чего повернулся к подмастерьям:

— Фридля, тащи акацию, у нас есть обрезки со склада. Мартин, проверь мездровый клей, чтоб без комков. Иоганн, приготовь шкантовый шаблон.

Работа закипела. Николаус, приноровившись к высоте верстака, сидел на табурете и занимался тем, что умел лучше всего: точной разметкой. Его рука, державшая когда-то артиллерийский циркуль, теперь снова вела рейсмус по поверхности драгоценного старого дуба, отмеряя миллиметры с той же скрупулёзной тщательностью.

Готфрид работал молча, сосредоточенно, лишь изредка бросая короткие фразы:

— Угол не тридцать, тридцать пять — волокно крепче.

— Шкант рассохнется? — спросил Иоганн.

— Пропитай льняным маслом перед запрессовкой, — ответил Николаус, не поднимая головы от чертежа.

— А правда, — негромко спросил Фриц, подавая стамеску, — правда, что вы из пушек по невидимой цели стреляли? По звуку, по дыму?

— Правда, — неохотно ответил Николаус.

— И как? Попадали?

— Когда как.

— А в кого попадать страшнее? Во французов или в австрияков?

Николаус поднял глаза. Парень смотрел на него с живым, неподдельным любопытством — без страха, без подобострастия, просто как молодой ремесленник, интересующийся чужим ремеслом.

— Страшнее, — сказал Николаус, — когда в того, кто даже мушкет зарядить не успел.

Фриц моргнул, переваривая, и кивнул. Больше он не спрашивал.

Когда сложная операция по сращиванию деталей была завершена и деталь, стянутая струбцинами, отправилась сохнуть, Готфрид вдруг сказал:

— А помнишь, Николаус, как ты сюда пришёл?

Николаус поднял голову от верстака.

— Помню.

— Я тогда думал: ну, солдат. Что с него взять? Ремеслу не обучен, руки грубые. Анну мою, думал, погубит. — Готфрид усмехнулся в усы. — А ты, гляди-ка, через год уже мне сам чертежи правил. И порядок этот твой… — он обвёл рукой мастерскую, — прижился. Мартин сначала плевался, что инструменты трогать боится, на место класть — не найду потом. А теперь сам, поди, и гвоздь мимо ящика не бросит.

— Не бросаю, — буркнул Мартин, не отрываясь от работы.

— Вот видишь. — Готфрид помолчал, глядя куда-то в сторону затянутого облаками окна. — Хорошо, что вернулся.

Это было сказано буднично, почти небрежно, но Николаус услышал то, что стояло за этими словами. Признание. Не зятя — это было и так. А мастера. Равного. Того, с кем можно делить не только кров, но и дело.

— Спасибо, — коротко ответил он.

Готфрид кивнул и, словно устыдившись собственной сентиментальности, загремел инструментами:

— Ладно, хорош лясы точить. Иоганн, тащи клей, посмотрим, что у нас там с каретой дальше. Фридля, не спи, подай фуганок!

В мастерскую, когда солнце перевалило за полдень, заглянула Женни Вейс. Мать Анны, маленькая, кругленькая, с аккуратным белым чепцом на седых волосах, неся тяжёлый горшок, завёрнутый в полотенце.

— Работаете? — спросила она с порога, и в её голосе звучало такое знакомое, такое домашнее ворчание, что Николаус вдруг остро, до рези в глазах, почувствовал — он слышал это уже много раз, в какой-то другой, ненастоящей жизни. — А я думала, вы тут без меня с голоду перемрёте. Готфрид, брось рубанок, у тебя руки трясутся от голода. Иоганн, поставь чайник. Фридля, хватит глазеть, тарелки неси. Мартин, не хмурься, на всех хватит.

Горшок был водружён на свободный угол верстака, полотенце сдёрнуто, и по мастерской поплыл густой, наваристый дух тушёной капусты с мясом. Все разом задвигались быстрее, освобождая место, пододвигая табуреты.

Женни, раздавая миски, на мгновение задержала взгляд на Николаусе. В её глазах, выцветших до небесной голубизны, не было ни оценивающей строгости Готфрида, ни настороженности детей. Была только тёплая, простая радость.

— Ешь, Николаус, — сказала она, ставя перед ним полную миску. — Дорога дальняя была, намаялся. А здесь теперь дома.

Он взял ложку. Еда была простой, без хитростей, но такой вкусной, что Николаус вдруг понял: он не ел ничего подобного семь лет. В казарме кормили сытно, но быстро, наскоро, всухомятку. Здесь же каждая ложка пахла домом.

— А помнишь, мать, — сказал Готфрид, отодвигая пустую миску и довольно откидываясь на спинку стула, — того унтера, рыжего, что зимой шестьдесят первого к нам прибился?

— Ох, помню, — Женни покачала головой. — Из Тамбова, кажется. Говорил, отец у него печник.

— Он самый. — Готфрид повернулся к Николаусу. — Хороший был мастер. Мы с ним тогда камин в баронессиной гостиной перекладывали, старый совсем развалился. Он меня научил раствор особый готовить, с шамотной глиной. Говорил, так в их краях кладут, веками стоит. И ведь не соврал — до сих пор не треснул, тяга отличная.

— А Лене он леденцов давал, — добавила Женни. — Когда она кашляла, всё никак не проходило. А он из своего пайка сласти берёг, детей жалел.

Николаус слушал и чувствовал, как внутри, в том месте, где долгие годы сидела глухая, ноющая боль, становится теплее. Это были не истории о войне и не жалобы на тяготы. Это были истории о людях, которые, оказавшись в чужой земле по чужой воле, не забыли быть людьми.

После обеда работа пошла ещё быстрее. Вставка была вырезана, подогнана с ювелирной точностью, посажена на клей и стянута струбцинами. Шканты, пропитанные горячим маслом, вошли в просверленные гнёзда плотно, без зазоров.

— Завтра снимем, — сказал Готфрид, удовлетворённо оглаживая готовую деталь. — Пошлифуем, покроем воском — и баронесса не найдёт, где ломали. — Он помолчал и добавил, глядя куда-то в сторону окна: — Хорошая работа.

Возвращались домой в сумерках. Иоганн, шагавший рядом, вдруг спросил:

— А откуда ты правда знаешь про косой спил? Дед сорок лет работает, а не додумался.

Николаус помолчал. Он не мог сказать сыну про двадцатый век, про институтские лекции, про сопромат и теорию упругости. Но он мог сказать правду.

— Я всю жизнь, — медленно проговорил он, — делал вещи, которые должны были убивать. Попадать точно, не подводить в нужный момент. А здесь… здесь я делаю вещи, которые должны жить. Это другое ремесло. Но считать — одинаково.

Иоганн кивнул, не переспрашивая.

Дома их ждал ужин. Лена, раскрасневшаяся от печного жара, выставила на стол миску с дымящейся похлёбкой и горшок ячневой каши. Анна, разливая варево по тарелкам, коротко бросила:

— Лён купили. Хороший, чистый, почти без костры. На три рубахи хватит.

— Это хорошо, — сказал Николаус. И это было всё, но Анна, мельком взглянув на него, чуть заметно улыбнулась.

Ночью, лёжа в темноте и слушая ровное дыхание жены, Николаус ощутил, что сегодня, впервые за долгое время, он не вспомнил ни одного лица из тех, кого оставил на полях Силезии и Саксонии. Не потому, что забыл. А потому, что день был заполнен другим.

Он думал о работе. О том, что Фриц, рыжий подмастерье, скорее всего, завтра снова будет вертеться рядом и задавать неловкие вопросы. О том, что яблоня во дворе вот-вот зацветёт.

Война кончилась. И сегодня он прожил первый день, когда не ждал, что она вернётся.

— Спи, — тихо сказала Анна в темноте. — Завтра отец опять тебя позовёт. Он, когда находит хорошего работника, покоя не даёт никому.

— Позовёт, — согласился Николаус. — Я приду.

Он закрыл глаза. Где-то далеко, на другом конце города, пробили часы. И в этом размеренном, мирном звуке не было ни угрозы, ни вызова.

Был просто дом. И время жить в нём.