Прусская нить

Глава 66. Битва при Лейтене — Мастерство

После ослепительного и кровавого фейерверка при Росбахе наступила короткая, обманчивая пауза. Армия, ещё не остывшая от адреналина победы, была брошена в новый, форсированный марш — теперь на восток, в Силезию. Австрийцы под командованием Карла Лотарингского, воспользовавшись отсутствием Фридриха, осадили ключевую крепость Бреслау и взяли её. Теперь они стояли у городка Лейтен, угрожая окончательно выбить Пруссию из войны. И снова прусской армии, уступающей в численности почти вдвое, предстояло совершить невозможное.

Декабрь встретил их настоящей, беспощадной зимой. Марш проходил по дорогам, превратившимся в ледяные желоба, под пронизывающим ветром, который срывал с неба колючую, мелкую крупу, больше похожую на ледяную пыль. Для артиллерии это было сущим адом. Колёса вмерзали в колеи, лошади скользили и падали, портянки, обмотанные вокруг ног, промерзали насквозь за считанные минуты. Николаус, шагавший рядом со своей батареей, чувствовал холод, пробивавшийся сквозь все слои одежды — от шинели до шерстяного фуфая. Дышать было больно, воздух обжигал лёгкие. Но в этой стуже была странная чистота после осенней грязи и смрада. И неумолимая ясность: они шли в самое пекло, на отчаянную ставку.

Пятого декабря 1757 года, едва забрезжил хмурый, серый рассвет, они заняли позиции у Лейтена. Местность здесь была иной, чем у Росбаха — не открытый амфитеатр, а слегка волнистая равнина, пересечённая неглубокими оврагами и перелесками. Австрийцы стояли уверенно, растянув свой фронт почти на пять миль, их силы подавляли. Прусская армия, собранная в плотный кулак, выглядела жалкой каплей против этого сине-белого моря.

Николаус, установив свои орудия на пригорке, изучал поле будущего боя через подзорную трубу. Его мозг, отточенный годами и сотнями расчётов, уже работал, анализируя дистанции, углы, возможные пути манёвра. И тут он увидел то, от чего у него, ветерана, похолодело внутри. Австрийцы не просто стояли. Их левый фланг, упирающийся в деревню Загшютц, был укреплён — артиллерийские редуты, окопы. Лобовая атака туда была бы самоубийством. Правый фланг, напротив, казался слабее, но он был слишком растянут. И тогда, наблюдая, как тонкие цепи прусских егерей начинают перестрелку в центре, Николаус понял замысел короля. Или, вернее, увидел его воплощение в реальности. Это была «косая атака» (schiefe Schlachtordnung) — тактический приём, теоретически известный, но редко применяемый в таком масштабе. Суть была проста и гениальна: обрушить всю мощь армии на один фланг противника, последовательно опрокидывая его части, пока вся линия не дрогнет и не побежит.

— Фриц, — не отрываясь от трубы, сказал Николаус. — Смотри на правый фланг, за деревней. Видишь эти слабые батареи?

— Вижу, — хрипло отозвался товарищ. — Тощее место.

— Это и есть цель. Нас будут двигать. Всю артиллерию. Под прикрытием пехоты и рельефа. Мы должны будем оказаться вот тут, — он ткнул пальцем в пустое пространство на заиндевевшем стекле трубы, — и бить им во фланг и тыл.

— Безумие, — просто констатировал Фриц. — Нас расколошматят по дороге.

— Или нет. Смотри — пехота уже начинает движение.

Действительно, прусская пехота, вместо того чтобы выстраиваться в параллельную линию, начала сложное, почти балетное перестроение. Батальоны, сохраняя идеальный порядок, двинулись не прямо, а под углом, смещаясь к югу, к тому самому слабому правому флангу австрийцев. Это был невероятный риск: во время манёвра их колонны представляли собой идеальную цель. Но Фридрих рассчитывал на выучку, скорость и на то, что противник не сразу поймёт, что происходит.

Приказ для артиллерии пришёл через полчаса. Капитан фон Борн, его лицо синее от холода, подскакал к позиции.

— Гептинг! Батарея снимается с позиции! Выдвигаемся за пехотной колонной принца Генриха! Маршрут — по лощине, вон там! Быстро и тихо! Без выстрелов, пока не встанем на новом месте!

Началась лихорадочная, но организованная работа. Снимать орудия с замёрзшего грунта было мукой. Лошади, взмыленные и испуганные, с трудом выволакивали лафеты. Люди, скользя и падая, толкали колёса, обжигая руки о ледяной металл. Николаус, хромая, перебегал от орудия к орудию, помогая, подбадривая, проклиная всё на свете. Они сползли с пригорка и углубились в неглубокую, заснеженную лощину. Здесь было хоть немного укрытия от взоров противника и от леденящего ветра. Двигались почти вслепую, ориентируясь на звуки боя слева, где прусские егеря и передовые части уже втягивали в перестрелку австрийский центр, отвлекая внимание.

Этот марш под прицелом невидимых вражеских батарей был, пожалуй, самым тяжёлым испытанием для нервов. Каждую секунду ждали свиста ядер, которые так и не раздавались. Австрийцы, очевидно, были сбиты с толку манёвром и не решались открыть огонь по движущимся вдали целям. Через час невыносимого напряжения они вышли на назначенную позицию — небольшой пригорок, прикрытый с фронта низкой каменной стеной разрушенной фермы. Отсюда, как на ладони, был виден правый фланг австрийской армии. Их пехотные полки, ещё не понимая всей серьёзности угрозы, стояли, развёрнутые фронтом на север, к основной прусской армии. Их бок, их незащищённый фланг, был обращён прямо к ним.

Николаус, едва орудия были установлены и закреплены на замёрзшей земле, бросился к квадранту. Его пальцы, онемевшие от холода, с трудом выставляли угол.

— Батарея! Цель — пехотные каре у деревни! Картечь! Угол минимальный! Дистанция пятьсот пятьдесят! Быстро!

Расчёты, выбившиеся из сил, но ещё державшиеся на остатках дисциплины и страха, бросились выполнять приказ. Лязг железом по замёрзшему стволу, чёрные от холода пальцы, набивающие порох и картечь.

— Готово!

— Батарея… ОГОНЬ!

Залп четырёх орудий прозвучал в холодном воздухе с каким-то особенно сухим, жёстким звуком. Картечь ударила не по фронту, а по боку австрийских батальонов. Эффект был сокрушительным. Стройные каре словно взорвались изнутри. Люди падали целыми рядами, остальные впали в мгновенную панику, ломая строй, пытаясь развернуться к новой, неожиданной угрозе. В этот же момент прусская пехота принца Генриха, дождавшись артиллерийского сигнала, перешла в атаку. И не просто в атаку, а в штыковую, без единого выстрела, под страшный, нечеловеческий гул тысяч глоток.

Николаус не видел этой атаки во всех деталях. Он видел только результат: сине-белая линия дрогнула, попятилась, затем рухнула, как подкошенная. Его батарея работала теперь как заправский конвейер смерти. Заряжай — целься — пли. Заряжай — целься — пли. Они били по бегущим, по пытающимся перестроиться, по подвозящим резервы. Стволы орудий раскалились так, что снег, падающий на них, шипел и превращался в пар. Воздух вокруг позиции был густым от едкого порохового дыма, смешанного с ледяной изморозью.

В какой-то момент Николаус почувствовал, что битва качнулась. Не просто местный успех, а всё поле боя пришло в движение. Австрийская армия, её правый фланг разгромленный, начала медленно, как гигантский корабль, крениться и разворачиваться, пытаясь подставить под удар новые части. Но прусская военная машина, запущенная Фридрихом, уже набрала неудержимый ход. Артиллерия, в том числе и батарея Николауса, меняла позиции, следуя за наступающей пехотой, и поливала огнём новые участки. Это было уже не сражение, а методичное избиение.

К вечеру, когда ранние декабрьские сумерки начали сгущаться над полем, усеянным телами и брошенным оружием, всё было кончено. Австрийская армия была разгромлена наголову, обращена в паническое бегство. Победа была ещё более невероятной, чем при Росбахе. Пруссия, казалось бы, стоявшая на краю гибели, была спасена.

На позиции батареи царила тишина, нарушаемая только шипением остывающих стволов и тяжёлым дыханием людей. Они были на пределе. Но все — живы. Николаус, прислонившись к лафету, смотрел на зарево пожаров над Лейтеном. Он чувствовал триумф и облегчение. Леденящую, всепроникающую усталость и странную, пустую ясность в голове. Он сделал свою работу. Идеально.

К ним подъехал не капитан, а сам полковник, командующий артиллерией корпуса. Его мундир был в пороховой копоти, лицо сурово.

— Фейерверкер Гептинг?

— Так точно, господин полковник.

Полковник окинул взглядом батарею, людей, безупречно стоящих по стойке «смирно», несмотря на смертельную усталость.

— Ваша батарея сегодня определила успех на правом фланге. Точный и своевременный огонь с фланговой позиции. Капитан фон Борн представил вас к производству в лейтенанты. Приказ будет подписан завтра. Поздравляю.

— Служу Пруссии, господин полковник, — автоматически ответил Николаус.

— Служите и дальше. Таких офицеров не хватает, — кивнул полковник и уехал.

Когда стемнело окончательно, Николаус сидел один у своего орудия, до которого уже нельзя было дотроться — металл остывал, покрываясь инеем. Лейтенант. Первый офицерский чин. В другой жизни, в другом времени, это могло бы что-то значить. Здесь и сейчас это означало лишь одно — больше ответственности. Больше людей, которых он будет вести на убой.

Он посмотрел на восток, туда, где за тёмной линией леса и догорающими огнями Лейтена лежал Бреслау. Победа. Город спасён. Его дом, его семья в безопасности. И он, победитель, сидел здесь, всего в нескольких часах пути от своего порога, и не мог пойти к ним. Эта ирония была горче пороховой гари. Он был частью машины, которая только что отвоевала для него кусок дома, и эта же машина теперь намертво приковывала его к себе.

Йохан подошёл, устало плюхнулся на ящик.

— Ну, поздравляю, господин лейтенант. Теперь можешь командовать с большим шиком.

— Заткнись, Йохан, — беззлобно сказал Николаус. — И спасибо. Без тебя сегодня мы бы не вытащили орудия из того оврага.

— Да брось, — махнул рукой великан. Потом помолчал. — А дом… ты теперь на письма можешь печать офицерскую ставить. Анне будет приятно.

— Да, — слегка улыбаясь сказал Николаус, глядя на тёмное небо, где проступали первые, ледяные звёзды. — Будет приятно.

Но в его голосе не было радости. Была лишь та же бесконечная усталость и предчувствие долгой, долгой дороги, на которой звание лейтенанта было не наградой, а лишь новым, более тяжёлым грузом. Мельница войны сделала ещё один оборот, перемелив тысячи жизней. А он, против своей воли, стал одним из её жерновов — чуть крупнее, чуть важнее, но от этого не менее несвободным. Он закрыл глаза, и в темноте снова увидел яблоню. Но теперь её образ был затянут дымом сражения и припорошен декабрьским инеем.