Прусская нить

Глава 52. Рождение Иоганна

Осень в Силезии в тот год была долгой, жёлтой и необычайно щедрой. Сад у дома Гептингов, ещё недавно наполненный летним гулом, теперь утопал в тишине, нарушаемой лишь шуршанием опавшей листвы под лёгкими порывами ветра. Груши сбросили свой урожай — жёсткие, терпкие плоды, из которых Анна сварила десяток банок повидла. А молодая яблоня, посаженная год назад, стояла стройным голым прутиком, уже привыкнув к новому месту и готовясь ко второй в своей жизни зиме.

В доме пахло иначе, чем обычно. К привычным ароматам — древесной смолы от новой мебели, хлебу и тлеющим в «Добрянке» дубовым поленьям — добавились новые, тревожные и сладковатые: запах кипячённого белья, сушёной ромашки и свежего воска от множества свечей, которые Николаус заготовил с особым усердием. В воздухе висело ожидание, плотное и осязаемое, как предгрозовая тишина.

Анна ходила по дому медленно, словно неся невидимый, драгоценный груз, который с каждым днём становился всё весомее. Её движения обрели новую, плавную размеренность, а в серых глазах появилось выражение глубокой, сосредоточенной внутренней работы. Она почти закончила шитьё пелёнок из самого мягкого, отбеленного на солнце льна, и теперь занималась тем, что перебирала и проверяла приготовленное, будто готовясь не к радостному событию, а к долгой и ответственной экспедиции.

Николаус наблюдал за супругой с тем смешанным чувством трепета и полной беспомощности, которое знакомо всем будущим отцам. Он, привыкший командовать орудийным расчётом и решать сложные задачи, здесь был лишь статистом, чья роль заключалась в том, чтобы не мешать и быть наготове. Чтобы занять себя, он с головой погрузился в столярное дело. Из остатков того самого свадебного дуба, что не пошёл на стол, он задумал сделать колыбель.

Работа спорилась. Он выбрал самый простой, но изящный проект — ладьевидную форму на полозьях, чтобы качать. Каждый вечер, вернувшись из мастерской Готфрида, Николаус зажигал масляную лампу в углу комнаты и принимался за своё таинство. Стружка, золотистая и упругая, с тихим шелестом слетала с полотна рубанка. Он шлифовал доски песком до бархатной гладкости, чтобы ни одна заноза не посмела коснуться нежной кожи. Готфрид, заглянув как-то раз, молча понаблюдал, покивал и, уходя, бросил:

— Руки толковые. Хорошо сделано.

Это была высшая похвала.

Наступило утро, когда Анна, проснувшись, сказала тихо, но очень чётко:

— Сегодня.

Всё в доме мгновенно преобразилось. Спокойная, размеренная подготовка сменилась тихой, чётко организованной деятельностью. Николаус послал соседского мальчишку к матери Анны, Женни, которая должна была выполнить роль повитухи — её опыт и практичность ценились во всём околотке. Сам он, получив от жены короткий список поручений, помчался в город: за свежим бельём, за особыми травами, за связкой новой, сухой лучины для растопки печи.

Возвращаясь, он застал дом уже другим. Женни, сняв верхнюю одежду и засучив рукава, кипятила воду в большом медном тазу на «Добрянке». В комнате было жарко, парило. Анна лежала на их широкой кровати, лицо её было бледным и мокрым от пота, но взгляд оставался таким же ясным и собранным, как и в полевом госпитале. Увидев его, она слабо улыбнулась:

— Не бойся. Всё правильно идёт.

Это она, испытывающая боль, успокаивала его. Николаус почувствовал, как что-то сжимается у него внутри, холодный, животный страх, с которым он не сталкивался даже под пулями. На войне опасность была понятна. Здесь же она была абстрактной, всеобъемлющей и направленной на самое дорогое, что у него было.

К тому же, в прошлой жизни, у него так и не родился ребёнок. Николаю Гептингу не довелось ощутить радость отцовства. Но, это было тогда, в прошлом, сейчас всё будет иначе.

Женни, ловко управляясь у печи, дала ему задание, видимо, лишь для того, чтобы отвлечь:

— Николаус, дров подкинь. И свечи все, что есть, зажги. Света должно быть много.

Он послушно выполнил, и комната наполнилась тёплым, трепещущим светом десятка огней. Затем ему оставалось только ждать. Николаус сел на стул в дальнем углу, за колыбелью, которую накануне наконец закончил, и замер, стараясь дышать тише. Время потеряло привычный ход. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Он слышал сдержанные голоса женщин, тяжёлое, прерывистое дыхание Анны, плеск воды. Звуки эти были страшными и священными одновременно. Он сидел, сцепив руки так, что пальцы побелели, и мысленно, с отчаянной силой, просил — не Бога, в которого верил довольно смутно, а саму Вселенную, время, ту странную силу, что привела его сюда, — чтобы всё было хорошо. Чтобы она была жива.

И вот, в самый разгар этого немого моления, раздался звук. Не крик, а скорее пронзительный, негодующий вопль, полный ярости и удивления от столкновения с холодом, светом и гравитацией нового мира. Звук был таким живым, таким неукротимым, что у Николауса перехватило дыхание.

Потом наступила тишина. На мгновение. И её нарушил спокойный, деловой голос Женни:

— Ну, вот и молодец. Добрый, крепкий мальчик. Дай-ка сюда, дочка, перевяжу.

Николаус не мог пошевелиться. Он сидел, прикованный к стулу, слушая тихие хлопоты, бормотание, первый жалобный писк. Прошло ещё несколько бесконечных минут, прежде чем Женни, вытерла руки о фартук и подошла к нему. На её усталом, осунувшемся лице светилась широкая, победная улыбка.

— Ну, отец, чего сидишь? Иди, посмотри на своего наследника.

Николаус поднялся, и ноги его были ватными. Он сделал несколько шагов к кровати. Анна лежала на свежем белье, укрытая лёгким одеялом. Лицо её было измождённым, влажным, но сияющим таким глубоким, абсолютным миром, что Николаус впервые за день смог спокойно выдохнуть. Она держала на своей груди небольшой, туго завёрнутый свёрток. Из него выглядывало крошечное, красное, невероятно сморщенное личико.

— Смотри, — прошептала она. — Это наш сын.

Женни бережно взяла свёрток из её ослабевших рук и протянула Николаусу.

— Держи. Только не урони. Голову поддерживай.

Он принял ношу. Вес был смехотворно мал, но в тот момент он показался Николаусу тяжелее любого снаряда. Новоиспеченный отец стоял посреди комнаты, залитой светом свечей и жаром печи, и боялся дышать. Ребёнок был тёплым, живым комочком. Он пискнул, сморщившись ещё сильнее, и его крошечный кулачок, размером с желудь, выбился из пелёнок. Николаус машинально, одним пальцем, коснулся этих миниатюрных, совершенных пальчиков. И тут его накрыло.

Это была не просто радость. Это был шквал, обрушившийся на него всей своей мощью. Восторг, от которого перехватывало дух. Дикий, первобытный страх — он теперь отвечал за эту хрупкую жизнь. Ошеломление перед чудом, которое он помог сотворить. И сквозь всю эту бурю пробивалась новая, незнакомая мысль, холодная и ясная, как звёздное небо.

Это мой сын. Моя кровь. Моё продолжение. Здесь. В этом веке.

Николаус посмотрел на сморщенное личико, ищущее грудь, и увидел в нём не просто ребёнка. Он увидел связь. Звено в цепи. Начало той самой линии, которая, извиваясь через годы, войны, переселения, приведёт когда-нибудь, через двести с лишним лет, к одинокому старику в доме в Розовке, разбирающему вещи на чердаке. Петля времени не просто наметилась — она сомкнулась здесь, в его руках, в этом тихом, пропахшем ромашкой доме. Он не был больше чужаком, случайным путником. Он был предком. Основателем. Началом.

Чувство было настолько всепоглощающим и странным, что Николаус не заметил, как по его щекам покатились слёзы. Не рыдания, а тихие, молчаливые потоки облегчения, завершённости и какой-то невероятной, космической ответственности.

— Ну что, герр Гептинг, как назовёте воина? — спросила Женни, наблюдая за ним с материнской усмешкой.

Николаус оторвал взгляд от сына, встретился глазами с Анной. Они уже обсуждали это. Имя пришло само, естественно и просто, как дыхание.

— Иоганн, — твёрдо сказал он. — Будет Иоганн.

Анна кивнула, и в её глазах блеснуло одобрение. Назвать сына в честь живого, верного друга, а не в память о мёртвых — это был правильный выбор. Выбор в пользу жизни, будущего и благодарности.

— Хорошее, сильное имя, — одобрила Женни. — Теперь давай его сюда, матери. Ему пора.

Николай бережно, как самую драгоценную стеклянную вещицу, вернул сына в руки Анны. Сам же сел на край кровати, не в силах отойти, и смотрел, как она, усталая и прекрасная, прикладывает младенца к груди. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и тихим, деловитым посапыванием новорождённого Иоганна.

Поздней ночью, когда Женни, всё устроив, ушла к себе, давно стемнело. Анна крепко спала, истощённая долгим днём. Николаус сидел в своём кресле у печи, и на его коленях, завёрнутый в шерстяной платок, лежал сын. Малыш спал, его дыхание было лёгким, как дуновение. Огонь в «Добрянке» рисовал на стенах тёплые, пляшущие тени.

Отец смотрел на это крошечное лицо, уже сейчас обретавшее свои черты, и думал о письме. О письме, которое нужно будет написать завтра. Он мысленно уже видел строки, которые лягут на бумагу: «Дорогой Йохан. У нас родился сын. Мы назвали его в твою честь. Потому что настоящий человек должен носить имя настоящего друга…»

Луна, выглянув из-за осенних туч, бросила серебристый луч в окно. Он лег на пол, дотянулся до колыбели, стоявшей рядом, коснулся её дубового бока. Николаус посмотрел на колыбель, на сына у себя на руках, на спящую жену, на тёплые стены своего дома. И понял, что чувство, переполняющее его, — это и есть та самая, выстраданная, вторая жизнь. Не чужая. Не временная. А его собственная, полная, настоящая. Начинающаяся здесь, сейчас, с первого крика этого маленького человека, которого зовут Иоганн Гептинг.