Прусская нить

Глава 41. Ранение

Пять дней с момента встречи в амбаре прошли в монотонном, нервном ожидании. Осада уже стала рутиной ужаса. С восхода до заката батарея Николауса методично долбила уцелевшие участки крепостных стен, отвечая на редкие, но ядовитые выстрелы австрийских крепостных орудий. Война свелась к математике: угол возвышения, вес заряда, поправка на ветер, удар чужого ядра в ста шагах, свист разлетающихся камней и комьев земли, глухой удар своего снаряда в каменную кладку. И снова.

Николаус работал как механизм. Его тело выполняло команды, разум был сосредоточен на расчётах, но где-то в глубине, под слоями профессионального хладнокровия, тлела странная, трепетная искра. Мысль о ней, о той женщине с серыми глазами, стала тайным ритуалом. Вечерами, стоя на посту под холодными звёздами, он позволял себе на несколько минут отпускать жёсткие поводья контроля. И в памяти всплывало даже не лицо — его тень, усталый профиль, склонённый над раненным. Вспоминался голос — не сами слова, а интонация, низкая, тёплая волна, способная заглушить даже стон. Это было похоже на то, как берегут последний глоток воды в пустыне: не пить, а лишь смочить губы, боясь исчерпать драгоценное ощущение до дна. Он даже имени её не смел выяснить. Девушка оставалась призраком, видением — но видением, которое придавало свинцовым будням призрачный отсвет чего-то красочного.

На шестой день погода переменилась. Утром небо, словно устав от серой бесконечности, разорвалось. Ветра не было, и тяжёлые тучи просто рассеялись, уступив место холодной, влажной синеве. Солнце, бледное и безжалостное, выкатилось над горизонтом, но не высушило, а лишь осветило лагерь, превратив море грязи в бескрайнее, блестящее болото. С земли поднимался густой, молочный туман, в котором тонули палатки и орудия. Воздух был неподвижен, насыщен сыростью, и в этой внезапной, звенящей тишине даже грохот орудий звучал приглушённо и отдалённо.

Эта ясность была обманчива. Она не предвещала покоя. Она была как отточенная бритва — красивая, сверкающая и смертельно опасная. Видимость стала идеальной. И пруссаки, и осаждённые это поняли одновременно.

Приказ поступил с рассветом. Не через гонцов — трубачи протрубили короткий, резкий сигнал, от которого влажный воздух, казалось, задрожал, как поверхность воды. Сигнал к занятию штурмовых позиций. Генеральная атака. Немедленно.

Сердце Николауса упало, потом сделало резкий, тяжёлый удар, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Вот и всё. Ожидание кончилось. Значит, командование решило покончить с этим. Взять крепость в лоб, ценою любых потерь. Артиллерии на этой кромке отводилась роль молота, который должен разбить уже дающую трещины броню, прежде чем в пролом хлынет пехота.

— По орудиям! К окончательной готовности! — Его голос, хриплый от утреннего сна, прозвучал на удивление чётко, разрезая сырой, тяжёлый воздух.

На их штурмовой позиции началась лихорадочная, отлаженная суета последних приготовлений. Поднесли последние ящики с картечью. Расчёт работал молча, сосредоточенно. Лица у всех были напряжённые, каменные. Они знали, что сейчас начнётся. Не методичная стрельба, а работа в упор, под ответным огнём, на расстоянии пистолетного выстрела.

Николаус проверял всё сам последний раз: чистоту запального отверстия и готовность фитиля, раскладку картузов, положение инструмента. Его пальцы, онемевшие от сырости, механически выполняли привычные действия. Внутри же была странная, ледяная пустота. Не страх. Скорее — абсолютная ясность, предчувствие развязки.

— Готово, фейерверкер, — доложил Йохан, его широкое лицо было бледным в утреннем свете, но глаза спокойны. — Заряды поданы, фитиль тлеет, расчёт на местах.

Николаус кивнул. Окинул взглядом свою позицию. Отсюда открывался тот самый жутковатый вид, который он изучил за последние дни: чёрная пасть пролома, заваленная обломками и потемневшими от дождей трупами; смутные очертания внутренних укреплений, тонущие в утреннем мареве; молчаливые, израненные башни крепости, на которых кое-где угадывались тёмные точки неприятельских орудий. Его цель — основание одной из зубчатых стен, нависавших над проломом. Оттуда австрийцы поливали атакующих убийственным продольным огнём. Задача была ясна: смести эту точку.

Он окинул взглядом своих людей. Йохан у дула, огромный и незыблемый, как скала. Фриц у запала, нервно переминаясь с ноги на ногу, но глаза горят азартом. Остальные — Курт, Ганс, Петер, Лейтнер, Шмидт — на своих местах, лица сосредоточены. Они были его семьёй в этом аду. Его ответственностью.

— Картечь поверх ядер! — скомандовал он тихо, но так, чтобы все услышали. — Первый залп — на разрушение. Второй — на уничтожение живой силы. Темп — максимальный. Ждать моего слова.

Тишина длилась ещё несколько томительных минут. Казалось, весь мир замер, прислушиваясь. Даже ветер стих, и только тяжёлые капли с веток деревьев падали в грязь с глухими шлепками. Воздух насыщен тысячью затаённых дыханий, скрипом ремней, приглушённым лязгом металла по всей линии. Звук армии, замершей в последнем напряжении перед прыжком. Это зрелище было страшнее любой атаки — эта тишина перед бурей, мёртвый штиль перед ураганом.

И в этой гнетущей, влажной тишине с противоположного конца позиции донёсся тонкий, пронзительный звук офицерской дудки. Потом — другая, третья. Сигнал.

И мир взорвался.

Не с одного конца, а со всех сразу. Сначала грохнули их собственные орудия. «Валькирия» дёрнулась назад, из её жерла вырвалось ослепительное пламя и клубящийся белый дым, который медленно начал рассеиваться. Грохот был оглушительным, физически ощутимым — он ударил в грудь, в уши, в зубы. Почти одновременно грянула вся прусская артиллерия. Канонада слилась в один непрерывный, рокочущий рёв, похожий на яростное биение гигантского стального сердца. Земля задрожала.

Николаус, отскочив от отката, уже не смотрел на цель. Взгляд был направлен на пролом. Их ядро ударило чуть ниже намеченной точки, вырвав из древней кладки фонтан камней и пыли. Хорошо.

— Заряжай! Картечь! На два градуса ниже!

Расчёт работал, как части одного механизма. Фриц прочищал ствол банником, Йохан вкладывал картуз, Курт досылал его шомполом с глухим, решительным ударом. Ганс и Петер катили к дулу ящик с картечью — жестяную банку, набитую свинцовыми шариками.

— Огонь!

Второй залп. Грохот. Дым. Резкий, кислый запах сгоревшего пороха, врезающийся в ноздри.

И тут ответила крепость. Не методичный гром, а яростный, хлёсткий вопль. Со стен, с башен, из самого пролома брызнули огненные языки выстрелов. Австрийцы били не по пехоте, ещё не тронувшейся с места. Они били по артиллерии. По ним.

Первое ядро просвистело где-то справа, зарывшись в землю за спиной, осыпав комьями земли. Второе — ближе, с воем врезалось в склон холма перед самой позицией, подняв столб грязи.

— Не отвлекаться! — закричал Николаус, заглушая грохот. — Поворачиваем к той башне, видишь, где блестит? Огонь!

Они продолжили. Мир сузился до цикла: команда, выстрел, откат, перезарядка, снова команда. Дым застилал глаза, гарь щипала горло. Уши заложило, звуки доносились приглушённо, будто сквозь вату. Николаус перешёл на крик, но и сам себя слышал плохо. Он видел только лица своих людей, искажённые напряжением, губы, шевелящиеся в крике, который тонул в общем рёве.

Атака пехоты началась где-то сбоку, но он не видел её. Впереди была только цель — башня, которая уже осыпалась в нескольких местах. Очередное ядро угодило прямо в её основание. Каменная громада дрогнула, с неё посыпались обломки. Раздался слабый, ликующий крик — Фриц, наверное.

И в этот момент мир для Николауса раздвоился.

Одной частью сознания он продолжал командовать. Видел, как Йохан, проявив недюжинную силу, в одиночку вталкивает откатившуюся «Валькирию» на позицию. Видел, как бледный Лейтнер, преодолевая страх, подносит новый картуз. Слышал собственный голос, отдающий приказ: «Ядро! На разрушение!»

Другой же частью, отстранённой и невероятно острой, он наблюдал за полётом того самого ядра. Оно пришло с самой верхней платформы крепости, откуда ещё не стреляли. Не ядро — бомба. Чёрная, неуклюжая, дымящаяся точка, описавшая в ясном, холодном небе медленную, почти томную параболу. Он, артиллерист, мгновенно вычислил траекторию. Мысленно провёл линию. Точка падения… Точка падения была их позиция. Нет, даже не вся. Их орудие.

Время не замедлилось. Оно остановилось. В этой кристальной, внезапной тишине сознания он увидел всё с идеальной чёткостью: вращающуюся в полёте бомбу, искры фитиля, бледные лица своих людей, повёрнутые к небу, открытые в беззвучном крике рты, медный ствол «Валькирии», отражающий голубое небо.

И он понял, что сделать ничего нельзя. Нельзя скомандовать «В укрытие!» — не хватит долей секунды. Нельзя оттащить орудие. Можно только принять. Принять этот нелепый, бессмысленный удар судьбы, прилетающий с неба в виде чёрного, дымящегося яйца.

Мысль промелькнула холодная и простая: «Вот и всё».

Потом время рвануло вперёд с утроенной скоростью. Бомба ударила.

Она не разорвалась в воздухе. Угодив в самый край земляного бруствера, в метре справа от колеса «Валькирии». Удар был страшным, не звуком, а всесокрушающим давлением. Земля вздыбилась тёмным, чудовищным бугром. Николауса отбросило, как щепку. Он ударился спиной о что-то твёрдое — то ли о ящик с ядрами, то ли о лафет другого орудия — и мир погрузился в немое кино.

Он не потерял сознание. Просто выпал из реальности в странное, сенсорное чистилище. Видел, но картинка была беззвучной и замедленной. Наблюдал, как массивное колесо «Валькирии», сорванное с оси, медленно, величаво переворачивается в воздухе и падает в грязь. Как Фриц, сражённый невидимым ударом, складывается пополам и оседает на землю. Лицо Йохана, искажённое не криком, а каким-то немым, животным ошеломлением.

А потом пришла боль. Не сразу. Сначала пришло осознание — осознание того, что с его телом что-то фундаментально не так. Ощущение было странным, отстранённым, как будто Николаус смотрел на сломанную механическую куклу со стороны. Он попытался встать и понял, что левая половина туловища не слушается. Не больно. Просто… как будто не существует.

Он опустил взгляд. Левое плечо и часть груди были залиты чем-то тёмным и липким. Мундир из синего превратился в чёрный, тяжело обвис, пропитанный влагой. На рукаве зияла рваная дыра, из которой торчало что-то белое, остроконечное, неестественное. Осколок? Кость? Мысль отказывалась принимать эту информацию. Это выглядело как спецэффект, как грубая театральная постановка.

И только потом, когда он попытался сделать вдох и почувствовал во рту вкус меди и соли, а в груди — острый, раздирающий нож, боль накрыла его с головой. Она была не локализованной. Боль была тотальной. Заполнив всё: сознание, слух, зрение. Это был белый, ревущий шум агонии, превративший мир в сплошное, пульсирующее пятно страдания. Он не закричал. У него не хватило на это воздуха. Лишь беззвучно открыл рот, и из горла вырвался хриплый, пузырящийся звук.

Сквозь этот белый шум услышал голос. Глухой, далёкий, словно из-под толщи воды.

— НИКОЛАУС!

Это был Йохан. Его лицо, огромное, перекошенное ужасом, возникло прямо над ним, заслонив небо. Губы Йохана двигались, но слова доносились обрывками: «…держись… я тебя… сейчас…»

Потом гигантские руки впились в него. В рану. В кость. В боль. Новая, невероятная волна мучений вырвала из горла на этот раз уже настоящий, короткий вопль. Он пытался вырваться, но тело было тряпкой. Йохан что-то кричал в лицо, но смысл слов терялся. Потом его резко дёрнули, оторвали от земли.

И началось путешествие в ад.

Каждый шаг Йохана, несшего Николауса на руках как ребёнка, отзывался в теле новым взрывом боли. Каждый толчок, каждый удар ноги о землю посылал от плеча в мозг электрические разряды чистого, немыслимого страдания. Он видел мелькающие над головой обрывки неба, дым, лица других солдат, которые расступались, глядя на них с тем же выражением оцепеневшего ужаса. Слышал непрекращающийся грохот канонады, который теперь казался насмешкой, жалким фоном для его личной катастрофы.

Сознание начало плыть. Боль стала далёкой, как будто происходящей не с ним. В ушах зазвенело. В глазах поплыли тёмные пятна. Он понимал, что теряет кровь. Понимал, что каждое мгновение на счету. И в этот момент, на грани потери себя, мысли, словно ища точку опоры, наткнулись на неё. На тот образ. На серые глаза в душном амбаре. На тихий голос, говоривший: «Держись, Франц. Сейчас поможем».

«Держись».

Это было не молитвой — приказом. Приказом самому себе, отданным тем хрупким, но несгибаемым существом, которое теперь казалось единственной реальностью в этом рушащемся мире.

— Держись, — прошептал он беззвучно, и губы обволокла розовая пена.

Йохан, услышав или почувствовав это, рявкнул сквозь стиснутые зубы:

— Держись, чёрт тебя побери! Почти пришли!

Они действительно почти пришли. Многослойный гул амбара — стоны, крики, шарканье — ворвался в отуманенное сознание, смешавшись с шумом в ушах. Запахи — гнили, уксуса, пота — ударили в ноздри. Реальность вернулась, ещё отвратительнее прежней.

Йохан ввалился внутрь, расталкивая санитаров.

— Врача! Фейерверкер, плечо разворочено, истекает!

Время для Николауса снова замедлилось, стало тягучим, как патока. Его внесли к тому самому столу. Но он был занят. На нём кого-то резали. Николаус не видел врача. Зато увидел её.

Девушка стояла в стороне, держа таз. Увидев Йохана с ношей, её взгляд мгновенно скользнул по окровавленному мундиру, бледному лицу, остановился на галунах. Потом короткая искра узнавания. Холодный, практичный вывод: «Тот самый, с артиллерии. Тогда помогал, теперь сам…»

Она поставила таз, шагнула вперёд.

Врач буркнул, не отрываясь:

— Места нет.

— Сделаем на полу. Солдат, на носилки. Быстро.

Йохан опустил товарища. Новая волна боли вырвала стон.

Санитарка уже была рядом. Наклонилась. Николаус видел запёкшуюся кровь на её фартуке, глубокие тени под глазами, жёсткую, не женскую хватку, с которой она ножницами рассекла его мундир.

— Анна, — отрывисто представилась она, не для утешения, а для отчёта, чтобы он знал, с кем имеет дело. — Буду вынимать. Кричи, если хочешь. Но не дёргайся.

Он уцепился взглядом за её лицо, глаза в которых была усталая, но несгибаемая воля делать свою работу, несмотря ни на что.

— На живую, — отрезал врач, подходя. — Эфира нет. Держи.

Йохан придавил товарища. Анна накрыла его правую ладонь своей, прижала к краю носилок и сжала, не давая дёрнуться.

— Смотри сюда, — приказала девушка.

Потом пришла боль. Конкретная, ясная, белая вспышка, когда сталь прошла сквозь разорванное мясо и чиркнула по кости. Он не закричал. Воздух вырвался из лёгких свистящим, беззвучным воплем. Тело затряслось в судорогах.

Её голос, ровный, сквозь шум в собственных ушах:

— Ещё немного. Почти. Не сдавайся.

«Почти» и «Не сдавайся», как говорят с упрямым животным или с тонущим человеком. И это работало. Он сжимал её руку, впиваясь ногтями в кожу, и она терпела, не отдергивая.

Когда всё кончилось, и его, облитого жгучим спиртом, начали бинтовать, силы ушли. Сознание расплывалось. Перед тем как провалиться в пустоту, Николаус всё же разжал пальцы, оставив на её руке красные полумесяцы от своих ногтей. Губы шевельнулись.

— Анна… — было в том хрипе и благодарность, и констатация факта, фиксация единственной якорной точки в этом кошмаре.

И её ответ был таким же: кивок. Короткий, деловой. Работа сделана. Пациент пока жив. Всё. И только где-то в глубине усталых глаз, когда она отвернулась мелькнуло облегчение.

Война продолжалась. Где-то гремели пушки, гибли люди, решались судьбы империй. Но здесь, на окровавленных носилках в вонючем амбаре, закончилась одна война и началась другая. Война за жизнь. И в этой войне у него появился союзник. Самое хрупкое и самое могущественное существо во всей вселенной — женщина по имени Анна, которая сказала «держись». И он, впервые за новую жизнь, почувствовал, что есть за что держаться.