Прусская нить

Глава 20. Королевский талер

Слова Фогеля повисли в воздухе, тяжёлые и властные, как свинцовые печати на судебном приговоре. «Мы испытаем тебя». Эти слова не оставляли места для сомнений, для отступления. Они констатировали факт: его судьба была решена. Но формальности, эти странные, почти ритуальные действа, должны были быть соблюдены. Именно в них, как понял Николаус, и заключалась вся суть прусской военной машины — сначала ты добровольно отдаешь ей свою волю, а потом она уже владеет тобой полностью, по праву, скреплённому бумагой и металлом.

Вербовщик, не обращая больше на новоиспечённого рекрута внимания, как будто только что купил на ярмарке нового вола, снова уткнулся в свой засаленный блокнот. Его перо, острое и жадное, с противным скрипом побежало по желтоватой бумаге, выписывая закорючки, которые должны были навеки похоронить Николая Гептинга и родить солдата Николауса. Фогель что-то бормотал себе под нос, сверяясь с какими-то мысленными списками, изредка бросая на свою живую покупку короткие, цепкие взгляды, словно проверяя, не испарился ли она, не оказалась ли миражом.

Николаус стоял, не зная, что делать. Отойти? Остаться? Его тело, только что подвергнутое унизительному осмотру, всё ещё горело от стыда и ярости, но разум уже холодно анализировал ситуацию. Он сделал это. Перешёл Рубикон. Теперь позади оставался не только его старый мир, но и призрачная, убогая безопасность корчмы. Впереди была только армия. И этот человек с лицом палача и манерами бухгалтера был его Хароном, перевозчиком в тот ад, который он сам для себя избрал.

Время в корчме текло странно. С одной стороны, каждый мускул молодого человека, каждая нервная клетка кричали о том, что с момента его подхода к столу Фогеля прошла вечность. С другой — всё произошло стремительно, как удар кинжала. Гул голосов вокруг постепенно возобновился, но теперь в нём слышались иные ноты — любопытство, смешанное с брезгливой жалостью, а у некоторых солдат — с циничным одобрением. Он стал предметом обсуждения. Ещё не солдат, но уже и не гражданский. Нечто промежуточное, подвешенное между мирами.

И вот Фогель наконец отложил перо. Он с удовлетворением посмотрел на исписанный листок, сложил его с неожиданной аккуратностью и спрятал во внутренний карман мундира, рядом с тем местом, где, должно быть, билось каменное сердце. Затем его пальцы, толстые и цепкие, снова полезли в тот же карман и извлекли оттуда не бумагу, а нечто, сверкнувшее в слабом свете корчмы тусклым, но неоспоримо металлическим блеском.

Это была монета. Не та мелкая, потрёпанная медяшка, что платили за пиво, а солидный, тяжёлый серебряный кружок. Фогель положил его на стол между ними с таким видом, будто совершал священнодействие. Монета глухо стукнула по дубовой столешнице, и этот звук на мгновение заглушил все остальные шумы в зале.

Николаус увидел профиль. Гордый, надменный, с завитым париком и лавровым венком. На другой стороне — орёл. Тот самый, что был на пряжке Фогеля, но теперь отчеканенный в металле. Это был прусский талер. Королевский талер.

— Der Vorschuss, — произнёс вербовщик, и его скрипучий голос вновь обрёл официальные, командные нотки. (Аванс).

Он не протянул монету. Она просто лежала там, на столе, сверкая своим холодным светом, как зрачок хищной птицы.

— Den Rest kriegst du, wenn du dem König den Eid leistest. (Остальное получишь, когда присягнёшь королю).

Николаус смотрел на талер, как загипнотизированный. Это был не просто кусок серебра. Но первая, настоящая, осязаемая часть новой жизни. Плата за его будущую кровь. Залог его готовности умереть за чуждые ему интересы. Символ того, что он продал себя. И в то же время — ключ. К еде. К одежде. К статусу. К существованию, которое было хоть чем-то больше, чем жалкое прозябание в тени чужого очага.

Он медленно, почти неверящей рукой, протянул ладонь и накрыл ею монету. Металл был холодным, как лёд, но в прикосновении сквозила странная, обжигающая энергия. Парень поднял талер. Тот был тяжёлым. Неожиданно тяжёлым для своего размера. В весе чувствовалась тяжёсть всей той государственной машины, что теперь зачислила его в свой состав.

— Morgen. Sechs Uhr. Hier. — голос Фогеля прозвучал как удар хлыста, вернув Николауса к реальности. (Завтра. В шесть часов. Здесь).

Юноша поднял на него глаза. Взгляд вербовщика был твёрдым и абсолютно бесстрастным.

— Wenn du zu spät kommst… (Если опоздаешь…), — Фогель сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — …dann finde ich dich. Und dann henke ich dich wie einen Deserteur. (… тогда я найду тебя. И тогда повешу тебя как дезертира).

Угроза висела в воздухе, острая и недвусмысленная, как лезвие гильотины. В этих словах не было злобы. Была лишь холодная, административная констатация факта. Ты принял аванс, стал собственностью короны. Попытка вернуть свободу будет расценена как воровство. Дальше казнь. Всё просто.

Николаус сглотнул, горло пересохло. Он судорожно сжал талер в кулаке, ощущая, как грани монеты впиваются в ладонь.

— Ich werde da sein, Herr Korporal. (Я буду здесь, господин капрал).

Фогель кивнул, один раз, коротко, и повернулся к своей кружке, демонстративно прекратив разговор. Его интерес угас. Добыча была помечена, взвешена и учтена. Теперь она могла ждать своего часа. Аудиенция была окончена.

Николаус, всё ещё сжимая в руке талер, как утопающий — соломинку, отступил от стола и пошёл через зал. Он не видел лиц, не слышал голосов. Был в вакууме, в странном пространстве между прошлым и будущим. Прошёл в подсобку и только там, в одиночестве, разжал ладонь.

Королевский талер лежал на мозолистой ладони. Он был первыми его собственными деньгами в этом мире. Не подаянием, не платой за унизительный труд, а авансом. Платой за него самого. За жизнь. За будущую смерть.

Николаус сидел так, не двигаясь и не чувствуя времени, пока снаружи послышались торопливые шаги и в дверь ворвалась Грета. Её лицо было бледным, глаза полными слез.

— Oh, du armer, armer Narr! — выдохнула она, ломая руки. (О, ты бедный, бедный дурак!)

— Weißt du, was du getan hast? Das ist dein Todesurteil! (Ты знаешь, что ты сделал? Это твой смертный приговор!)

Мгновение она колебалась, потом судорожно полезла в карман своего фартука, доставая какую-то заветную, зашитую в тряпицу монетку — всё, что у неё было.

— Nimm… nimm und lauf! (Возьми… возьми и беги!), — прошептала она отчаянно.

Служанка смотрела на юношу с таким отчаянием, с такой настоящей, материнской болью, что у него сжалось сердце. Она видела в нём мальчика, ведущего себя на убой. И она была права. Но женщина не видела того, что видел он — вне армии его ждала медленная, беспросветная смерть в нищете и безвестности. Армия же давала шанс. Пусть один из ста. Но шанс. Он не стал спорить. Просто покачал головой, бережно, но твёрдо отводя дрожащую руку с жалкими сбережениями. Её дар был билетом в никуда. Его талер — в ад, но ад с чёткими правилами. Он посмотрел на Грету и тихо, но твёрдо сказал:

— Ich habe keine Wahl, Grete. (У меня нет выбора, Грета).

Она поняла. Поняла всё — и его отчаяние, и решимость, и ту страшную логику, что привела к этому шагу. Она просто заплакала, тихо, по-старушечьи, вытирая слёзы уголком своего фартука.

Николаус снова посмотрел на талер. Холод серебра уже сменился теплом его руки. Монета стала его. А он стал её. Перевернул и снова увидел орла. Хищного, беспощадного. И понял, что с этой минуты он — всего лишь перо в крыле этой птицы. Куда полетит она — туда отправится и он.

Сжав талер в кулаке с новой силой. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешалась странная, почти пьянящая решимость. В памяти, как отголосок из другой вселенной, всплыла фраза: «Присягаю…». Только тогда это звучало как высокая клятва. Теперь это была сделка. Товарно-денежные отношения с собственной жизнью.

Точка невозврата была пройдена. Завтра, в шесть утра, начнётся новая жизнь — солдата. И лежащий на ладони королевский талер был и платой за это, и символом, и надгробным камнем на могиле того, кем он был прежде. Дорога была выбрана. Оставалось только идти по ней. До конца.