Прусская нить

Глава 62. Битва при Лобозице

Предрассветный мрак 1 октября 1756 года был не чёрным, а густо-серым, непроглядным и влажным, словно небо опустилось на землю гигантским, пропитанным водой войлоком. Туман, поднявшийся с Эльбы и бесчисленных болотистых низин, не просто скрывал окрестности — он поглощал мир, растворяя в своей молочной мути звуки, запахи, саму материю. Николаус, стоявший перед своей батареей, ощущал эту стихию физически: мельчайшая, ледяная водная пыль оседала на лице, проникала под воротник, заставляла мундир леденящей тяжестью прилипать к плечам. Видимость не превышала тридцати шагов. За спиной угадывались тёмные силуэты его четырёх 12-фунтовых пушек и смутные тени людей — его расчёт. Из тумара доносилось лишь тяжёлое дыхание, сдавленный кашель, да редкий, приглушённый лязг металла — кто-то в последний раз проверял шомпол.

Они стояли на назначенной позиции — на пологом склоне, который, по словам проводника из местных, должен был простреливать дорогу на деревню Лобозиц. «Должен был». Это было ключевое. Никто, включая самого капитана фон Борна, толком не знал, где именно находятся австрийцы. Разведка дозоров, высланных накануне, была отрывочной и путаной: «силы противника на высотах», «укреплённые позиции», «примерно в трёх милях». Войско шло в бой, как слепой с палкой, на ощупь.

Капитан подъехал к батарее верхом, его лошадь, нервно фыркая, возникала из тумана призрачным видением. Лицо фон Борна в сером свете зари казалось высеченным из того же туманного камня — неподвижным и холодным.

— Гептинг, — голос капитана был сух и резок, как удар кнута. — Батарея готова?

— Батарея к бою готова, господин капитан. Порох проверен, фитили сухи. Видимость нулевая.

— Видимость — проблема пехоты. Наша задача — поддержать её, когда та наткнётся на врага. Цели не видите — бейте по вспышкам их орудий. По звуку. Бейте туда, откуда по нам. Понятно?

— Так точно. Бить на звук.

— Ждите сигнала. Держите людей в кулаке.

Капитан растворился в молочной мгле так же внезапно, как и появился. Николаус повернулся к своим людям. Двадцать три лица, бледные, с расширенными зрачками, смотрели на него. Страх витал в воздухе плотнее тумана. Это был не страх смерти — её абстрактная идея ещё не дошла до сознания этих парней. Это был страх неизвестности, слепоты, того, что из этой белой стены сейчас вырвется нечто невообразимое.

— Всем слушать! — голос Николауса, низкий и ровный, резал тишину без крика. — Сейчас начнётся. Вы не увидите врага. Услышите — грохот, крики. Ваша работа — та, которую мы учили. Первый номер — заряжай. Второй — протравливай запал. Третий — наводи по моей команде. Четвёртый — фитиль наготове. Я буду кричать угол и возвышение. Вы — выполнять. Не оглядываться. Не думать. Делать. На вас сейчас смотрит вся пехота. Ваш выстрел — их шанс выжить. Не подведите.

Он прошёл вдоль линии, поправляя боевой порядок, хлопая кого-то по плечу, смотря в глаза. Йохан, его опора, стоял у первого орудия, массивный и непоколебимый, как скала. Его присутствие одно успокаивало.

Потом началось.

Сначала это был не грохот, а глухой, раскатистый гул, пришедший словно из-под земли. Потом — отдельные выстрелы, резкие, сухие, как щелчки бича. И наконец — сплошная, нарастающая канонада, в которой уже нельзя было различить отдельные удары. Она катилась по туману тяжёлыми валами, сотрясая воздух, входя в грудную клетку назойливой, гнетущей вибрацией. Это открыла огонь прусская пехота, нащупывая противника. Им ответили почти сразу — с другого конца долины, слева и выше. Австрийская артиллерия. Яркие, расплывчатые вспышки, похожие на молнии в тумане, на секунду озаряли белесую пелену, и почти одновременно доносился сдавленный, тяжёлый удар — «бух!».

— Батарея! — закричал Николаус, перекрывая нарастающий шум. — По вспышкам слева! Угол двадцать! Заряжай картечью! Дистанция — восемьсот! Прицел минимальный!

Расчёты зашевелились. Страх на мгновение сменился механической, вымуштрованной деятельностью. Лязг банников, стук картечных банок, укладываемых в жерла. Резкие команды наводчиков. Николаус, прищурившись, пытался разглядеть хоть что-то. Туман слегка редел, поднимаясь клочьями, но вместо ясности открывал лишь новые слои хаоса. Внизу, в дымке, мелькали тёмные пятна — то ли кусты, то ли бегущие люди. Слышались теперь не только выстрелы, но и другой звук — тонкий, пронзительный и страшный. Визг. Человеческий визг, раздавленный грохотом, но оттого ещё более жуткий.

— Первое орудие — пли!

Выстрел его батареи, громовой, оглушительный, рванул воздух рядом, отбросив клочья тумана. Ствол откатился на лафете, окутанный едким белым дымом. Николаус не видел результата. Он видел только свою команду, уже заряжающую вторую банку картечи.

— Второе — пли!

Они работали не идеально — с осечками, с заминками, но работали. Однако ощущение слепой, бесполезной стрельбы нарастало. Они били в молоко. Им отвечали. И ответ был всё точнее.

Свист. Короткий, нарастающий, леденящий душу. Николаус инстинктивно пригнулся.

— Ложись!

Раздался чудовищный удар позади и правее. Земля вздрогнула, комья грязи и камней хлынули дождём на позицию. Это было ядро. Большое, вероятно, 24-фунтовое, с австрийской батареи на высотах. Оно пронеслось над их головами и разорвало землю в двадцати шагах, оставив воронку, из которой валил дым. По рядам пронёсся сдавленный стон. Но хуже было другое: теперь враг их засёк. Их позицию выдал огонь от выстрелов.

— Прекратить огонь! — скомандовал Николаус. — Сменить позицию! Откатить орудия на пятьдесят шагов вправо, к тем кустам! Быстро!

Суета, давка, проклятья. Люди, оглушённые грохотом и страхом, с трудом соображали. Йохан ревел, как бык, впрягаясь вместе с расчётом в лафет первого орудия. Колёса с чавканьем выволакивались из размокшего грунта. Николаус сам схватился за станину второго орудия, его плечи горели от напряжения. Туман, смешиваясь с пороховым дымом, превратился в едкую, серо-жёлтую пелену, резавшую глаза и горло. Дышать было почти нечем.

Они откатили орудия едва ли на тридцать шагов, как на прежнюю позицию обрушился шквал. Свист ядер стал почти непрерывным. Земля вздымалась фонтанами грязи, воздух рвался и стонал. Там, где они стояли минуту назад, теперь бушевал ад. Николаус, припав к земле, видел, как одно из ядер, рикошетируя, пронеслось над головами его людей и ударилось в склон, снесло верхушку молодой сосны. Дерево рухнуло с тихим, жалким хрустом, потерянным в общем грохоте.

Он поднялся, отряхивая грязь.

— Батарея! По вспышкам на гребне! Видите? Там, где чаще блестит! Заряжай ядром! Угол тридцать пять! Дистанция тысяча двести!

Теперь у него была приблизительная точка. Он отчаянно считал секунды между вспышкой и звуком выстрела, оценивая дистанцию. Его мозг, отключив все эмоции, работал как арифмометр.

— Первое — пли!

Выстрел. Дым. Долгая, мучительная пауза. И далеко на склоне, среди клубов тумана, вспыхнул новый, не артиллерийский огонь — яркий, жёлто-оранжевый. Взрыв. Попадание. Либо в зарядный ящик, либо прямо в орудийную позицию противника. С их стороны на мгновение стрельба стихла.

— Второе — пли! Третье — пли!

Они били теперь прицельно, методично, заставляя австрийскую батарею замолчать. Николаус ощутил холодную, безрадостную волну удовлетворения. Ремесло. Чистое ремесло.

Но битва катилась мимо них. Туман наконец начал рассеиваться, поднятый ветром и жаром тысяч выстрелов. И открывшаяся картина была не для слабонервных.

Поле перед ними, которое он представлял себе ровным, оказалось изрезанным оврагами и поросшим кустарником. И теперь оно было усеяно телами. Не беспорядочно — чёткими, тёмными линиями и кучами. Это были шеренги прусской пехоты, застигнутой на открытой местности картечью и мушкетным огнём с укреплённых австрийских позиций. Синие мундиры резко выделялись на фоне пожухлой травы. Некоторые тела ещё двигались. Откуда-то слева, из-за складки местности, выползала, отстреливаясь, отступающая прусская гренадерская рота. Их знамя, простреленное в нескольких местах, волочилось по земле.

Николаус увидел, как группа австрийских гусаров, вынырнув из дыма, ринулась в контратаку. Это был стремительный, яростный поток синих мундиров с ментиками, мелькание сабель. Они врезались в отступающих гренадеров. Началась рубка. Звуки были уже другие — не грохот, а тупые удары, хруст, дикие, нечеловеческие крики. Николаус отвернулся. Его дело было с дальними целями. Эта мясорубка была вне досягаемости.

— Батарея! Цель — кавалерия на левом фланге! Картечь! Угол ноль! Дистанция триста! Быстро!

Они развернули стволы. Залп картечи — четыре веера из сотен свинцовых шариков — ударил по флангу атакующих гусар. Эффект был мгновенным и ужасающим. Передние шеренги как будто споткнулись о невидимую стену. Лошади и люди рухнули, перемешавшись в кровавое месиво. Атака захлебнулась, гусары отхлынули назад, под прикрытие складок местности.

После этого наступило затишье. Не полная тишина — стоны, крики о помощи, отдалённые одиночные выстрелы, — но основной грохот прекратился. Битва выдохлась. Австрийцы удерживали высоты. Пруссаки закрепились на достигнутых, невыгодных рубежах. Никто не победил. Просто закончился порох, силы и воля к продолжению этой бойни в тумане.

Николаус приказал прекратить огонь. Он обошёл свою батарею. Люди сидели на земле, прислонившись к колёсам лафетов или ящикам. Они были чёрными от копоти, мокрыми от пота и тумана, у всех — пустые, остекленевшие глаза. Но они были живы. Все. Орудия целы. Невероятно, но факт.

Йохан подошёл к нему, вытирая лицо грязным рукавом.

— Ни одного выбитого. Повезло.

— Не повезло, — тихо ответил Николаус. — Просто они били по нашей старой позиции. А мы ушли.

— Это тоже часть ремесла, — хрипло сказал Йохан.

К ним подъехал капитан фон Борн. Его лошадь была вся в пене, сам он казался ещё более прозрачным и хрупким, но в глазах горел холодный, усталый огонь.

— Гептинг. Доложите.

— Батарея в полном порядке, господин капитан. Потерь в людях и орудиях нет. Расход боеприпасов — около трети комплекта.

Капитан кивнул, его взгляд скользнул по измождённым лицам артиллеристов.

— Хорошая работа. Сдержали фланг. Артиллерия держалась. Молодцы. — Он помолчал, глядя на поле, усеянное телами. — Итоги подведут позже. А сейчас — приводите людей и матчасть в порядок. Возможно, ночью придётся отходить. Будьте готовы.

Когда капитан уехал, Николаус спустился с позиции вниз, к подножию склона. Ему нужно было увидеть. Не как командиру, а как человеку.

То, что он увидел, уже не было полем боя. Это была бойня. Тут не было героических поз, красиво павших солдат. Лежали скорченные, неестественно вывернутые тела. Синие прусские и белые австрийские мундиры перемешались в грязи, сливаясь в один кроваво-грязный ковёр. Воздух гудел от мух, которых привлек свежий запах крови и разорванных внутренностей. Санитары, немногие, медленно двигались между рядами, переворачивая тела, иногда останавливаясь, чтобы прикончить тяжелораненого выстрелом в висок или ударом тесака — милосердие на этом поле было таким же грубым и безличным, как сама смерть.

Николаус остановился возле молодого прусского фузилёра. Тот лежал на спине, уставившись в прояснившееся небо широко открытыми, уже мутными глазами. Ему могло быть лет девятнадцать. На его лице не было ни ужаса, ни боли — лишь глубочайшее изумление, как у ребёнка, не понявшего шутки. Из разорванного живота, прикрытого руками, сочилась алая, пульсирующая масса. Николаус почувствовал, как кислота поднимается к горлу. Он отвернулся.

Его взгляд упал на предмет, валявшийся в грязи рядом. Это была игрушка. Точнее, солдатик, грубо вырезанный из дерева. Кем-то из погибших? Или выпал из ранца? Он лежал лицом вниз, его раскрашенный синий мундирчик был вымазан в чёрной жиже.

Николаус медленно поднялся на склон, к своим орудиям. Грохот в ушах сменился звенящей, оглушительной тишиной. Победа? Никакой победы не было. Была работа. Была удача. Была эта тихая, всепоглощающая тошнота от увиденного. Он вернулся к батарее, сел на ящик с картечью, достал из кармана кусок чёрствого хлеба. Есть не хотелось. Но нужно было. Завтра могло быть хуже. А послезавтра — ещё хуже.

Он отломил кусок, стал жевать, глядя в сторону, где за холмами, в занятых австрийцами деревнях, наверное, уже зажигались огни. Там были живые люди, которые тоже ели, пили, смеялись. А здесь, на этом склоне, среди своих целых пушек и живых людей, он чувствовал себя победителем. Первый акт длинной пьесы под названием «Семилетняя война» был сыгран. Занавес не опустился. Он только начал медленно, неумолимо ползти вниз, обещая новые, ещё более кровавые сцены.