Прусская нить

Глава 38. Осада крепости

Их подвели к крепости на рассвете пятого дня марша. Туман ещё стелился в ложбинах, цепляясь за жухлую прошлогоднюю траву. Воздух был влажным и холодным, словно пропитанный ледяной пылью. Сначала артилеристы ничего не видели — только плотную, серую пелену, ограничивающую мир радиусом в пятьдесят шагов. Но слышали. Слышали издалека, ещё с вечера. Низкий, непрекращающийся гул, похожий на отдалённый шум морского прибоя или скрежет гигантских жерновов, размалывающих камень. Это был звук тысячи голосов, лязга металла, скрипа колёс, ударов молотов — многоголосый рёв осады.

А потом ветер, слабый и порывистый, разорвал туман, словно грязную занавесь, и твердыня предстала перед армией.

Замок Ландштейн. Не современная цитадель, а древняя феодальная крепость, вросшая в скалистый отрог над долиной. Его высокие стены из тёмного гранита, сложенные за три века до того, всё ещё выглядели неприступно. Над главной башней, однако, реял не рыцарский штандарт, а свежий, жёлто-чёрный флаг Габсбургов. Австрийцы поспешили занять и укрепить этот замок, превратив его в досадную занозу на фланге прусского наступления, в угрозу коммуникациям. Пока эта крепость с гарнизоном в три сотни человек висела над линией снабжения, нельзя было двигаться дальше. Война — это не только великие сражения. Но и бесконечная расчистка мелких препятствий.

Николаус стоял на краю лагеря, раскинувшегося у подножия скалы, и смотрел вверх, задирая голову. Чувство, которое он испытывал, было иным, нежели перед полевым сражением. Там был страх, адреналин, ясность цели. Здесь же — почтительное, леденящее благоговение. Это была не битва, а математическая задача. Или хирургическая операция, где пациентом был каменный гигант, а они — крошечными инструментами в руках слепого, но методичного хирурга-войны.

Их батарею, как одну из самых дисциплинированных и точных, определили на северный фасад, к участку стены между старой башней и так называемым «Саксонским проломом» — местом, где когда-то уже была предпринята неудачная попытка проломить укрепления. Подходы к позициям напоминали муравейник, копошашийся в предгрозовом состоянии. Солдаты в синих и белых мундирах копошились, роя траншеи — зигзагообразные, глубокие рвы, которые змеями ползли к самому подножию стены. Это были «апроши» — подходные траншеи, единственный способ подобраться к крепости под смертоносным огнём сверху.

Сами артиллерийские позиции уже подготовили: насыпные валы из земли и мешков с песком, за которыми укрывались орудия. Это были не открытые позиции, как в поле. А гнёзда и норы, вырытые в земле. Война здесь велась не стоя, а лёжа, в грязи, под постоянной угрозой ответного огня.

К их позиции верхом подъехал незнакомый офицер. Не кавалерист и не пехотинец. На нём был мундир инженерных войск — тёмно-синий с чёрными бархатными отворотами, без излишеств, но с множеством карманов и инструментов на поясе. Его руки, в отличие от рук строевиков, были испачканы не пороховой гарью, а чернилами и известковой пылью. Лицо — узкое, интеллигентное, с острым носом и пронзительными глазами, которые тут же принялись изучать «Валькирию» и её расчёт с холодным, оценивающим интересом.

— Капитан инженерных войск фон Райхенбах, — отрекомендовался незнакомец, не слезая с лошади. Голос властный, привыкший давать указания. — Вы фейерверкер Гептинг?

— Так точно, господин капитан, — отчеканил Николаус, отдавая честь.

— Вашу батарею придали мне для работ на участке «Гамма». Видите тот выступ стены? — Он ткнул хлыстом в сторону массивного контрфорса, от которого вниз, как шрам, спускалась тёмная полоса более свежей кладки, след старых повреждений. — Это слабое место. Кладка там неоднородна. Заполнение известковым раствором низкого качества. Ваша задача — бить туда. Методично. Один залп каждые пятнадцать минут, по сигналу ракеты. Цель — не пробить насквозь — расшатать. Создать трещины. Мы будем следить за результатами.

Николаус кивнул, его мозг уже обрабатывал информацию. Дистанция — примерно четыреста ярдов. Угол возвышения значительный, почти максимальный для их шестифунтовки. Навесная траектория. Ветер, дующий с запада, порывистый.

— Понял, господин капитан. Требуется особая подготовка зарядов?

Капитан фон Райхенбах впервые внимательно посмотрел на солдата, и во взгляде офицера мелькнуло одобрение.

— Вопрос правильный. Да. Уменьшенный заряд. На треть от полного. Мы не хотим, чтобы ядра отскакивали, как горох. Нужно чтобы они вязли, дробили камень, передавали энергию кладке. Картечь — не использовать. Только болванки. Идеальная точность важнее силы удара.

Дав ещё несколько технических указаний — поправки на ветер, влажность — инженер кивнул и уехал, растворившись в суматохе лагеря.

Так начались их осадные будни. Если полевая война была вспышкой молнии — яркой, быстрой, разрушительной, — то осадная стала хронической болезнью. Медленной, изматывающей, полной монотонного, ежедневного насилия.

День теперь подчинялся железному, неумолимому расписанию. Подъём затемно. Быстрый завтрак — холодная овсяная болтушка и чёрствый хлеб. Затем — занятие позиций. «Валькирию» уже не выкатывали на открытое место. Она стояла в своём земляном гнезде, ствол, задраный почти вертикально, смотрел в серое небо. Расчёт работал вполголоса, движения были отработаны до автоматизма, но теперь к ним добавилась новая, нервная составляющая — ожидание ответного удара.

Ровно в семь утра с командного пункта взлетала зелёная ракета. Сигнал. Первый номер — теперь уже не только Николаус, но и приставленный к ним молодой наводчик из новобранцев, которого он обучал, — занимал место у прицела. Команда звучала тихо, без крика: «Заряжай. Уменьшенный заряд. Болванка.»

Выстрел в условиях осады напоминал не оглушительный рёв, а глухой, утробный бум, который, казалось, всасывался сырой землёй валов и густым, влажным воздухом. Откат был слабым. Дым — густым, белым, медленно ползущим вверх. И затем — ожидание. Все замирали, глядя вверх, на тот участок стены. Через несколько секунд доносился глухой, сухой стук — звук удара ядра о камень. Не грохот, а именно стук, словно гигантский кузнец ударил молотом по наковальне.

Капитан фон Райхенбах, находившийся на переднем наблюдательном пункте в самой траншее, через подзорную трубу оценивал результат. Иногда он подавал сигнал флажком: «Продолжать». Иногда — «Корректировка: левее» или «правее». Работа требовала не скорость, а невероятную, ювелирную точность. Они били в одно и то же место. Снова и снова. День за днём.

Монотонность сводила с ума. Не было тут лихого кавалерийского наскока, стремительной смены позиций. Была рутина. Скучная, грязная, смертельно опасная рутина. Австрийцы на стенах не оставались в долгу. Их артиллеристы, укрытые за зубцами, время от времени отвечали. Но не по батареям — те были слишком хорошо укрыты. Они били по траншеям, по рабочим командам, по обозам. Свист ядер, разрывы гранат, внезапные выкрики боли — всё это стало фоном, таким же привычным, как шум дождя.

На третий день осады, во время особенно сильного ливня, превратившего позиции в болото, а порох — в мокрую, бесполезную массу, капитан фон Райхенбах снова появился у их орудия. На этот раз пешком, в забрызганном глиной плаще. Подойдя прямо к Николаусу, не обращая внимания на стекающую с козырька кивера воду, он сказал без предисловий:

— Ваши попадания, фейерверкер, — самые точные на всём участке. Разброс минимальный. Как вы этого добиваетесь?

Николаус, вытирая мокрое лицо, ответил просто:

— Чистота ствола, господин капитан. И постоянный учёт всех факторов. Ветер сегодня сменился на восточный, слабый, но порывистый. Влажность высокая — уменьшаем заряд ещё на десятую часть.

Фон Райхенбах поднял бровь.

— Где вы этому научились?

— Наблюдал, господин капитан. И думал.

Инженер-капитан долго смотрел на него, а потом кивнул, словно поставил в своей внутренней таблице какую-то галочку.

— Хорошо. С сегодняшнего дня ваше орудие получает приоритетную задачу. Видите ту трещину? — Он указал на едва заметную тёмную линию, появившуюся в центре их «площадки». — Ваша цель — расширить её. Бить не рядом, а точно в неё. Каждый ваш выстрел должен приходиться в радиусе одного фута от предыдущего. Сможете?

Это была задача для снайпера, а не для полевой пушки. Но Николаус уже изучил поведение «Валькирии», её «характер» и малейшие капризы.

— Сможем, господин капитан.

— Отлично. Материалов для ремонта у австрияков, я полагаю, немного. Если мы разрушим этот участок кладки быстрее, чем они успеют его залатать, — получим брешь. И тогда… — Он не договорил, но его взгляд, холодный и расчётливый, закончил мысль. Тогда пойдёт пехота. На штурм.

Следующие дни стали испытанием на прочность для всего расчёта. Они стреляли реже — теперь только раз в полчаса, чтобы ствол не перегревался и чтобы капитан фон Райхенбах мог точно оценить результат. Каждый выстрел превращался в событие. Николаус лично проводил окончательную наводку, его лицо, осунувшееся за дни осады, было сосредоточено до болезненности. Он буквально вживался в прицел, становясь продолжением орудия. Йохан, заряжающий, двигался с плавной, почти ритуальной медлительностью. Даже Фриц перестал шутить. Тишина перед выстрелом становилась звенящей, физически ощутимой.

Их ядра, одно за другим, врезались в тёмную трещину. Сначала просто углубляли её. Потом вокруг поползла сетка более мелких, как паутинка. На пятый день такой адской точности, после очередного удара, откололся первый крупный кусок камня и с грохотом полетел вниз. На седьмой день трещина превратилась в зияющую расселину шириной в несколько футов.

Утром восьмого дня капитан фон Райхенбах сам принёс на позицию особый заряд — не просто мешок с порохом, а длинную, узкую гранату замедленного действия, предназначенную для закладки в проломы.

— Последний аккорд, фейерверкер, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде волнения. — Ваша задача — доставить этот «подарок» точно в центр расселины. Попадёте — стена рухнет. Промахнётесь — граната отскочит и взорвётся впустую. Один шанс.

Они зарядили гранату вместо ядра. Вес отличался, баллистика — тоже. Николаус пересчитал всё в уме десятки раз. Угол. Заряд. Ветер. Влажность. Вращение. Подойдя к орудию, отстранил молодого наводчика и сам прильнул к прицелу. Мир сузился до перекрестия и тёмной щели в стене. Он перестал дышать.

— Пушка, — прошептал он.

— Огонь.

Выстрел прозвучал приглушённо, странно. Граната описала высокую, медленную дугу. Все, включая капитана фон Райхенбаха, замерли, следя за её полётом. Она воткнулась точно в щель кладки и, провалившись дальше, исчезла из виду. Наступила тишина. Длинная, мучительная. Прошла секунда. Две. Пять.

И тогда из дыры донёсся взрыв, за ним протяжный скрежет, словно каменные недра самой скалы застонали от невыносимой боли. Потом — гулкий, нарастающий грохот, будто обрушивалась гора. Пыль вздыбилась, окрасившись в рыжий цвет. Когда она немного рассеялась, люди увидели это.

В монолитной стене зияла чёрная, неровная дыра. Не просто трещина. Пролом. Широкий, глубокий, ведущий прямиком во внутренний двор крепости. Кладка вокруг висела бессильными, развороченными глыбами.

На наблюдательном пункте взметнулись сигнальные флаги. Раздались крики, смешанные с ликованием и тревогой. Но на артиллерийской позиции стояла тишина. Они просто смотрели на результат своей работы. На восьмидневный труд, сведённый к одному, идеальному выстрелу.

Капитан фон Райхенбах обернулся к Николаусу. Его обычно непроницаемое лицо было бледным от напряжения, но глаза горели.

— Идеально, фейерверкер, — сказал он, и это слово, произнесённое таким человеком, стоило любых наград. — Ваш расчёт… это высший профессионализм. Я доложу.

Он ушёл, чтобы руководить начавшейся лихорадочной подготовкой к штурму. А расчёт фейерверкера Гептинга остался у своего орудия. «Валькирия», её ствол ещё тёплый, молчала. Работа на сегодня была закончена. Работа каменотёса, доведённая до совершенства.

Йохан первый нарушил тишину, тяжело опустившись на ящик со снарядами.

— Сделали, — просто сказал он, словно в этом слове был весь смысл этих восьми дней.

Фриц вытер пот со лба грязным рукавом.

— Чёрт возьми… мы это сделали. Мы проломили стену.

Даже молодой наводчик Лейтнер смотрел на Николауса с немым обожанием, смешанным с ужасом от содеянного.

— Это же… мы… мы её сломали. Как стеклянную… — прошептал он и тут же замолчал, поймав взгляд фейерверкера.

Николаус же смотрел на пролом. На это воплощение разрушения, которое было плодом его расчёта, терпения, умения. Он не чувствовал триумф, но было усталое удовлетворение ремесленника, завершившего сложный заказ. Сделав свою работу — безупречно. Теперь в эту дыру пойдут другие люди, чтобы убивать и умирать. Но его часть пути была пройдена.

Он положил руку на тёплый ствол «Валькирии».

— Всё, — тихо сказал он. — Чистим орудие. И отдыхаем. Наша война… на сегодня закончена.