Я сделаю это сама

43. На всю улицу веселье

Новоселье мы собрали буквально из ничего и на коленке. Зато — реально всем миром.

После эпической битвы и похорон молчали, сидели, как пришибленные, не могли разойтись — тем самым составом, которым бились. Ровно до тех пор, пока генерал не поднялся с лавки и не сказал громко:

— Госпожа маркиза, мне кажется, что все мы злоупотребляем вашим гостеприимством. Позвольте сейчас откланяться, и прислать к вам людей, которые позаботятся о ваших нуждах.

— Каких ещё нуждах? — не поняла я.

— О припасах и прочем. Господа, подъём, — кивнул он своим.

Те поднялись. Полковник Трюшон держался на ногах плохо, но держался. Северин уже вполне оклемался — бегал только в путь. Асканио ходил медленно и смотрел волком на Дуню, вот ведь вредное существо. И не позволил ей никак себе помогать, только фыркал. Платона Александровича, в себя пришедшего, но на ногах не стоящего, утром унесли в дом Филимошки Рыжего, рядом с домом Васильчиковых, где тот обретался, не имея собственного дома, да и не испытывая в нём нужды, как я поняла. И мы остались нашим женским царством — Марья, Меланья, Дарёна, Настя. И коты. И я.

Впрочем, не успел отбыть генерал, как сверху с помощью Северина прислали куль муки, и разом с ним тамошнего интенданта. Капитан Огюст Дрю, парень лет тридцати, был высок, тощ, черноволос и кудряв, он неуклюже поклонился, а потом сказал:

— Госпожа маркиза, мне поручено провести ревизию ваших припасов и доложить, чего недостаёт.

Вот так, значит, доложить.

— Пойдёмте, молодой человек.

Ну что, осмотрели наши запасы, потом Дарёна с Настёной сводили его поглядеть на куриц и поросят, а потом он сообщил, что всё понял, генералу доложит, но, по его мнению, просто нужно переправить сюда некую часть того, что есть наверху. И договориться, чтобы часть рыбы, которую по договору поставляют наверх, просто сразу же несли сюда, и всё.

В целом меня это устраивало, я поблагодарила расторопного молодого человека, и передала благодарность за заботу генералу. И пригласила господина капитана на новоселье. Тот чуть в обморок на месте не упал — как же, сама маркиза дю Трамбле пригласила его в свой дом, пусть этот дом и вовсе не дворец, и находится где-то на краю света.

Дальше думали с забежавшей на огонёк Ульяной — кого пригласить и как им всем передать.

— Так не беспокойся, передам. Все узнают, кому надо.

— И пусть приходят в первую очередь со съестным, — добавила я. — Потому что нашими усилиями мы всех накормим, конечно, но потом сами на бобах останемся.

Вообще в девяностые и нулевые мы все ходили друг к другу в гости с чем-нибудь к чаю, и даже самые пропащие приходили с каким-нибудь печеньем или шоколадкой. Так что — ничто не ново под луной.

Ульяна вышла на двор, что-то там делала — в одиночку, прошу заметить — и довольно скоро вернулась, сообщив, что дело сделано. Я подивилась про себя, но ни о чём спрашивать не стала. Будет нужно — узнается ещё.

Вообще, конечно, можно было и майонез сделать самим, и салаты им заправить, и ещё кое-что… но времени уже в обрез. Поэтому — чуть позже. Завтра мы просто показываем, что сделали из пустого захламлённого дома, населённого нежитью, а всякие вкусности и разносолы у нас ещё впереди. Зима длинная, чует моё сердце, ещё не раз будем гостей собирать. Пока же просто поставим тесто на пироги, да побольше.

А вечером затопили баню — впервые, раньше руки не доходили вот совсем. С удовольствием вымылись, да баннику пара оставили, всё, как полагается.

К слову, я случайно узнала, что некоего нашего домового прикармливает Меланья. Мол, пока нежить в доме была, он уходил, прямо как коты, а теперь вернулся. Ну, я вечером тоже налила собственноручно молока в блюдце и призвала «батюшку-домового». Утром блюдце нашли не просто пустым, но прямо вылизанным, и я не стала спрашивать Васю с Мусей, кто именно это сделал. Так здесь положено — значит, будем делать и мы.

А наутро в дом набились помощнички.

Ульяна пришла самой первой, мы ещё только чай пили, и с шутками да прибаутками подняла всех на ноги и организовала. Потом подтянулась Пелагея — и привела мальчишек, которые, всё же, ночевали у неё в доме, и мне пока было некогда бороться. Может, и ладно? Поглядим, в общем. Пока же они с готовностью отправились колоть дрова.

К вечеру мы сварили много рыбной похлёбки и много картошки, напекли пирогов с разными начинками, нарезали всякой закуски. Рыбы нам доставили в течение дня от нескольких адресатов, пожелавших остаться неизвестными — свежей, солёной и копчёной. Свежая ушла в уху, остальную красиво разложили на блюда и выставили на стол. Наварили морсов — с мёдом и кисленьких.

Из столов соорудили огромную композицию — типа, один большой стол, вокруг поставили лавки. Скатертями меня тоже ссудили, или подарили, я уже и не знаю. Ложек было много, наверное, хватит всем, как и мисок, и чашек. И стопочек. Во главу стола положили вилки — штук десять нашли.

Марья суетилась, что меня нужно красиво одеть — как положено, в общем. Я наотрез отказалась от придворного платья, и просто надела комплект из красной шерсти с вышивкой — какой надевала в начале, когда только пыталась обжиться в этом месте.

Что, всего два месяца прошло? А как целая жизнь. Или её какой-то большой и значимый кусок.

Гости потянулись в сумерках. И несли всякое — полезную утварь, посуду — миски и чашки, ложки с вилками, и вкусное. У кого грибочки особые, у кого редька хорошо уродилась, у кого сметана свежая, жирная, у кого куры яйца несут особо крупные. Ульяна посмеивалась — вот на месяц попозже если, там бы уже капусту наквасили, и сало посолили, и колбасок из кишок наделали, и ещё что-нибудь.

Мысль о том, что мне придётся делать колбаски из кишок, внушала ужас, но может, я так справлюсь? Найду, кто сделает это лучше меня, и уговорю поделиться?

Про присмотром Федоры Феоктистовны внуки принесли небольшой бочонок солёных огурцов — аккуратненьких, в пупырышках, и стоило приоткрыть крышку — чесночно-укропно-хреновый дух прямо поплыл по залу. Почтенная дама сказала, что солит невестка, но солит хорошо. Невестка стояла тут же, рядом, готовая поддержат даму, если вдруг отец Вольдемар отвлечётся, но он не отвлекался. Красавица Софья шла между ними разодетая — как-никак, последние дни в невестах.

Прибыл и счастливый жених, Гаврила Григорьевич, с братом, ой, с двумя братьями! Самый младший в семейке имел то же лицо, но льняные волосы, вел себя вежливо, от роду ему было лет двадцать, не более, и счастливая матушка звала его Павлушей. Оказывается — прибыл накануне в отпуск по случаю братниной свадьбы, потом должен отбыть обратно к месту службы в губернский город Сибирск, где состоит в чине коллежского регистратора при канцелярии генерал-губернатора.

Вот так, оказывается, третий-то братец у них путёвый! Вёл себя вежливо, кланялся, сидел при матери, а мать даже помягчела немного, смотрела не так сурово.

К слову, братцы Вороны принесли рисовой водки. Молодцы, правильно. Столько выпивки, сколько в них помещается, у меня просто нет. Хорошо, что сами о себе позаботились.

Алексей Кириллович из Косого распадка пришёл со своим ближним человеком и подарил две книги. Я глянула — язык местный, какие-то исторические сочинения. Почитаем, непременно почитаем. С ним пришла Дуня, и принесла мешочек, в нём были какие-то баночки. Потом посмотрю.

Демьян Васильич принёс алый шёлковый… халат? У меня чуть глазки не выпали, как я увидела эту невозможно алую ткань — среди здешних довольно сдержанных красок во всём, и в природе, и в людях. По алой ткани рассыпались золотые цветы, и как же это было красиво! И сказал — не подойдёт, так что другое из этой штуки для себя сделаете. Ну охренеть подарки, в общем.

Платон Александрович просто пришёл своими ногами и принёс… гитару. И сказал, что не имея за душой почти ничего, готов отдариться песнями и танцами. Удивительно, что.

А потом явились гости с горы — отмытые, разодетые и благоухающие. И все на своих ногах, разве что генерал с тростью. А подарили они вино и что-то вроде коньяка.

— Это, госпожа маркиза, когда вы вновь победите врагов и останетесь без сил, — генерал с улыбкой протянул мне крупную фляжку.

Я открыла пробку и понюхала — да, коньяк, или что-то, очень на него похожее. Поблагодарила.

— Это просто к трапезе, — были предъявлены три бутылки какого-то тёмного вина. — И, можно сказать, сувенир с далёкой родины из моих личных запасов. На особый случай — найдётся же у вас такой, я думаю?

Последние две бутылки были пузаты и солидны, и судя по пробкам в оплётке, внутри было что-то игристое.

— Маркиза потеряла дар речи и не рада лимейскому вину, — рассмеялся полковник Трюшон.

— Я сегодня то и дело теряю дар речи, но я весьма рада вашему визиту. И подаркам рада тоже, благодарю вас, — кивнула я. — Прошу садиться.

И дальше понемногу дело пошло. Начали с речи отца Вольдемара о том, что Поворотница весьма рада новым жителям. Дальше ещё что-то говорили, желали долго и радостно жить в этом доме, а ещё обсуждали предстоящую свадьбу, предстоящую зиму, как скоро наступят холода и как скоро ляжет снег — мол, подзадержался в этом году, будто ждал, пока Женевьева Ивановна в новом доме устроится.

Ну вот, значит, и погода с природой за меня. Спасибо старичку-бурундучку?

А когда почти всё съели и порядочно выпили, взялись танцевать на свободном месте. Платон Александрович играл что-то разухабистое, ему подыгрывали на взятых со стола ложках и какой-то небольшой дудочке, а потом он отдал инструмент Павлуше Ворону, и тот взял, а сам подошёл ко мне.

— Маркиза, вы ведь не откажетесь танцевать?

Я рассмеялась.

— Платон Александрович, мне очень приятно, но я не танцую.

— Как так? — он не поверил.

— Так сложилось.

И мне очень повезло, что Женевьева не танцевала, потому что как бы я иначе выпутывалась? Я ж и близко не знаю ни менуэтов, ни сарабанд, контрдансы видела вполглаза, и то только потому, что пару лет назад приглашали на корпоратив преподавателей, и они какие-то простейшие вещи разучивали со всеми прямо там. И так объясняли и так на всех смотрели, что выходило даже у тех, кто отродясь ничего не танцевал. И это мой единственный опыт, больше не знаю ничего.

— Тогда давайте петь, — сказала Федора Феоктистовна. — Ульяна, запевай!

Ульяна, ничуть не смущаясь, запела что-то величальное — как у нас на горе, да на бережку высоком, да стоит новый дом, а кто же в нём живёт, а Женевьева-свет Ивановна, а руки-то у неё, как золото чистое, а глаза-то как яхонты заморские, и что-то ещё, и как-то очень гладко у неё выходило, загляденье просто. Прямо вспомнилось, что в прошлой жизни был телефон, и на него всё снимали, а тут — только сохранить в памяти, никак иначе.

— Женевьева, ты тоже певунья, я помню, — улыбнулась Ульяна.

— Я подумаю, — кивнула я.

Платон Александрович под гитару спел о чёрных очах, которые не забыть, если увидел хоть раз, а я подумала — всё одно пропадать, так отчего не прямо сразу?

— Не дадите ли гитару, Платон Александрович?

— С огромным удовольствием, — то протянул инструмент.

Не пела я давно, не играла ещё давнее, но вдруг не опозорюсь? Наверное, от меня не ждут больших умений, если Женевьева не пела? Потому что пальцы-то отвыкли от струн!

Я с юности люблю романсы. Но Женя не любил их категорически, кривился и хмурился, и я забросила. Но сейчас-то никто не станет кривиться!

И я взялась петь про белой акации гроздья душистые, скорее немного подыгрывая себе, чем полноценно аккомпанируя, но — как уж смогла. Руки-то тряслись.

Однако, встретили моё сольное выступление весьма благодушно, просили ещё. Ещё — потом, нужно тренироваться, вот.

Что, выходит, жизнь есть и на краю мироздания, так? И не самая худшая, так?

У меня есть отличный дом, печь топится, вокруг если не одни лишь друзья, то расположенные ко мне люди, их тут есть сколько-то. Значит, будем жить.