Я сделаю это сама

25. Ещё один шаг вперёд

За обедом выяснилось, что маленькие комнаты вымыты и готовы к тому, чтобы начать уже в них жить.

— Мари, возьмёшь Меланью к себе в комнату? Раз мы Дарью с дочкой сюда жить позвали?

— Возьму, — степенно кивнула Марьюшка. — Госпожа Женевьева, а вы как же?

— А я хочу захватить себе отдельную спальню, — сообщила я.

— А вдруг вам подать что-нибудь понадобится? Или принести? — она, кажется, искренне не понимала.

Что такого мне может быть нужно подать, с чем я сама не справлюсь? Ведро помойное?

Кстати, туалетный домик во дворе был. Не рядом с крыльцом, сбоку, возле бани. И насколько я успела заметить, такие домики себе построили далеко не все. Кто-то выливал помойные вёдра в угол забора, а кто-то, по ходу, просто ходил под тот забор или под какой куст. Но это летом, а зимой, которая, как известно, близко? С голым задом в снегу под забором не насидишься. И вообще, недолго застудить себе что-нибудь ценное. Поэтому нужно подумать, как быть.

— Я позову, — положила Марье руку на плечо, успокоила.

Не нужно спать со мной в одной комнате, пожалуйста. Я хочу того, одна. Одурела уже среди толпы.

Кажется, она прониклась. И тут же приговорили — из трёх свободных комнат моя посерединке, она самая большая, в ней есть кровать, и сейчас нужно примерить, подойдёт ли к кровати перина. Та, что ближе к кухне, достанется Дарёнке с Настёнкой, а та, что ближе к залу — Марье с Мелаеньей. Меланья обрадовалась, расцеловала Марьюшку, поклонилась мне и побежала устраивать себе постель на лавке. Сказала — ей на лавке привычно и хорошо.

Дарья бы так и сидела, обхватив дочку, если бы я невежливо не взяла её за плечо и не попросила пойти со мной в их будущую комнату.

— Так, слушаем сюда. Кровать есть, с перинами, матрасами и прочим постельным бельём пока сложности. Но вроде бы у вас там что-то было своё, я правильно понимаю?

Я глянула посуровее, чтоб не молчала. Дарья кивнула, не поднимая глаз.

— Вот и отлично. Сейчас Алёшку попросим, чтоб всё принёс, и устраивайтесь тут. Чай на закате, ужин по темноте. Что ещё сегодня будет — в душе не ведаю. Если вопросы какие — то ко мне, если меня рядом нет — то к Марьюшке или Меланье.

Дождалась кивка о том, что меня услышали и как-то поняли, и пошла дальше командовать. Хотя кем командовать-то — все при деле, Пелагея посуду моет после обеда, Ульянка вот только свободная. Значит, пойдём дальше с Ульянкой.

Я подумала, что с периной разобраться ещё успею, а пока есть ещё разные вопросы гигиены, например — баня. В неё заглядывали разок, да и только. А хорошо бы уже пробовать топить и мыться. Потому что.

— Баня — дело хорошее, — кивала Ульяна. — Как без бани-то? У вас-то, поди, в вашем чужедалье, ни одной бани-то и не было?

— Ванна была, — я мечтательно вздохнула. — С проточной горячей водой.

Мало ли, что там есть в этой неведомой мне Франкии! Если у них там маги через одного, может, уже и водоснабжение у них какое нормальное есть, и канализация?

— У Старого Лиса была такая бадья, большая, в неё можно было прямо целому человеку забраться, и сидеть, пока вода не остынет. Или мыться прямо там, — говорила тем временем Ульяна. — И он говорил, что ему так привычнее, чем в бане.

— Понимаю его, — вздохнула я. — А та бадья куда делась? Добрые люди в хозяйство приспособили?

— А в ней Маруся капусту солила, — сообщила Ульяна. — Никто ж не думал, что понадобится.

— Кто у нас Маруся? — надо же знать.

— Так соседка твоя, с другой стороны. Там, — она показала в ту сторону, откуда мы привели Дарью с дочкой, — Егорка, а тут, — тычет в другую сторону, — Маруся. Её муженёк, Федот, с Пелагеиным Гаврилой на корабле ходит, и сынок старший, Ванятка, тоже. А остальные трое малы ещё.

— Малы — это сколько? — чтобы понимать

— Десять, семь и пять. Старшему семнадцать стукнуло нынче. Затем дочка, Нюра, ей четырнадцать. Ещё дочка, Агафья, ей двенадцать. И потом трое младших мальчишек.

Ничего так. Я оглядела соседский дом — один этаж, окошек много, но не слишком. Как они там все помещаются? Привыкли, наверное.

А Ульянка наша уже подошла к забору и кричала:

— Маруся! А Маруся! Выйди-ка!

Дверь скрипнула, на крыльце появилась Маруся — плотная, крепко сбитая, лет на пять меня помоложе. Уставшая.

— Здрава будь, Ульяна, чего голосишь?

— И тебе здоровьица. Чего соседям помогать не идёте? С вами-то побыстрее было бы, да повеселее.

— Митенька приболел, что-то жар у него. Ты Дуню нашу не видела?

— Видела, она к себе пошла. Ночь у Дарёнки просидела. Уже завтра, наверное, придёт. Ты раз сама при деле, так хоть девчонок пошли, что ли.

— Ладно, — не стала спорить та. — Сейчас придут.

— Маруся, стой, — я кое-что придумала.

— Чего ещё? — обернулась та.

— Если жар, растереть бы.

— Было бы, чем, — вздохнула та. — Федот, холера такая, выпил всё до капли.

— Пошли, налью, — я кивнула на дверь чёрного хода.

Та уставилась на меня, будто впервые увидела. А Ульянка закивала:

— Иди, иди, пока Женевьева Ивановна не передумала. Она барыня больно важная, может и передумать, пока ты рассусоливаешь.

Маруся нерешительно сошла с крыльца и двинулась в сторону дыры в горелом заборе, а я пошла в винокурню. Всякие флаконы и склянки там водились, я просто взяла небольшую свободную, применила к ней очищающую магическую силу — на всякий случай, нацедила беленькой прозрачной и закупорила пробкой. Так и вынесла на улицу Марусе.

— На, держи. Если ещё что-нибудь придумаю — ещё пришлю, но у меня у самой не очень-то есть.

Та растерянно поблагодарила и исчезла, только её и видели.

А чуть позже, когда мы с Ульяной уже взялись за тряпки обе и шпарили кипятком стены бани, к нам в дверь тихонько поскреблись. Я вышла, и увидела на пороге двух девочек, видимо — те самые, дочки Маруси. Одна держала в руках большую накрытую полотенцем миску, из неё пахло солёными огурцами. У второй был пирог — судя по запаху, с капустной начинкой.

— Матушка велела кланяться, — сказала старшая девочка. — И остаться помочь.

— Благодарствую, — кивнула я. — Несите пирог и огурцы в дом и поставьте там, куда Пелагея скажет. И возвращайтесь. Помощь нужна, всё верно.

В восемь рук мы вымыли баню довольно быстро, отворили все окна-двери — пусть проветривается. И собрались ближе к ночи затопить.

— Слушай, Ульяна, а как зимой от бани до дому? Замёрзнуть же недолго!

— Если быстро, не замерзнешь. А то — платок надень, голову спрятать, да шубу, да валенки — и беги себе до дома. Не успеешь замёрзнуть-то.

Ну, может и так. Но вообще нужно подумать про крытый переход до дома. Бегать по морозу — такое себе, а мороз будет.

А шубы-то у меня пока и нет. Но ничего, я о ней ещё подумаю.

Тем временем солдаты с горы завершили реставрацию моего забора. Калитка осталась цела — до неё огонь не дошёл. Остальная часть представляла преграду для приличных людей и домашнего скота — коровы время от времени по деревне бродили. Неприличным людям и собакам преграды не было, ну да и ладно. Сержант Леклер хотел откланяться, но я потащила их в дом и спросила, есть ли чем накормить. Пелагея только кивнула — мол, как не быть. Каша с грибами, огурцы и рыба — и наши работнички отправились к себе на гору сытыми и довольными. А я сказала — пусть ещё приходят прямо завтра, и дело найдём, и накормим.

Мы сами тоже подтянулись за стол — выпить чаю с Марусиным пирогом, а там уже можно затопить баню и подумать, что ещё нужно сделать, чтобы сегодня уже ночевать здесь. Мне прямо очень хотелось остаться в этом доме, уже сегодня. И проверить, как тут спится. Почему-то казалось, что хорошо.

К чаю собрались все, кроме Дарьи с Настей — те спали, их не трогали, как Дуня велела.

— Что, болезная, твёрдо решила остаться? — спросила меня Пелагея.

— Решила.

— Ладно, поможем сейчас.

Пелагея, наверное, собиралась сказать что-то ещё, но в двери сначала постучали — сурово и властно, а потом отворили и вошли.

Стуча тростью по полу, в залу вступила маленькая сухонькая старушка, которую поддерживали под руки две женщины. Ой, да я же их знаю, поняла я. Матушка Ирина, супруга отца Вольдемара, и её дочь Софья, будущая невестка Пелагеи.

— Доброго тебе вечера, Федора Феоктистовна, — поклонилась Пелагея в пояс.