Я сделаю это сама

11. Шаг вперёд — два шага назад

В тот день после ухода отца Вольдемара мы с Марьей, Ульяной и мальчишками успели домыть окна в большом зале и вытащить на улицу проветрить всё, что осталось в трёх маленьких комнатах. В том числе — целый сундук, целый в том смысле, что полный какого-никакого добра.

Ну как — добра, в том сундуке лежали вещи, оставшиеся от прежнего хозяина, о котором я не знала почти ничего. Вроде бы граф Ренар, прозываемый местными старым Лисом, был вельможей и магом, сюда попал за какие-то разногласия с королём — тем самым, с которым мутила Женевьева, здесь жил несколько лет, здесь же и умер. Умер вроде бы естественным путём — простудился зимой, была у них тут прямо эпидемия простуды, и даже сила его магическая не помогла, а Дуни, надо полагать, на всех заболевших просто не хватило. А это ведь просто — переохладился, сразу болезнь не захватили, осложнение, воспаление лёгких, и привет. Антибиотиков нет, справляйтесь, как хотите. Или не справляйтесь. Вот старый Лис и не справился.

В сундуке нашли пару сапог — не слишком больших, кстати, нужно попробовать примерить. И похоже, были ещё и другие, раз самогонщики Дормидонт с Севостьяном всё время поминали какие-то сапоги. Наверное, переживали, что сами не догадались прибрать к рукам?

Найденную посуду унесли на кухню, новые, но отсыревшие льняные простыни отложили в стирку.

— Скажи, Ульяна, перины можно кому-нибудь заказать? Простыни мы как-нибудь подрубим, будет хорошо, а вот перину бы.

— Найдём, перо и пух у меня есть, и сдаётся мне, не только у меня. Тебе как — попышнее, пожиже?

— Попышнее, попышнее, — рассмеялась я. — И подушки, что ли.

— Сделаем, — закивала та.

Ещё нашли два неплохих суконных плаща, серого и тёмно-зелёного цвета, и их бы тоже просушить. Разложили пока по тем столам, что ещё не занесли в дом, а там видно будет.

Мужики-самогонщики составили в своей комнатке склянки и бутыли ровными рядами, вымыли пол — сказали, они и так это иногда делают, потому что чисто ж должно быть, процесс тут у них. Потом они сходили до неведомого мне пока Синюхи, но дома его не застали. По словам супруги — с утра подался куда-то в лес.

— Он того, блаженный немного. Может, с того и пьёт, — пожал плечами Севостьян.

— Что дальше, матушка-барыня? — глянул Дормидонт.

— Дальше дрова. Зима, понимаете ли, близко, а у меня дровяной сарай пустой. Что вам нужно дать для того, чтобы запасти, распилить и наколоть?

Переглянулись, почесали затылки — синхронно, я чуть не рассмеялась в голос, но вовремя подавила смешок.

— Это, лошадь бы с телегой.

— Ульяна, у кого есть лошадь с телегой?

— У отца Вольдемара, — тут же откликнулась та. — У нас была, раньше, теперь кому за ней смотреть?

— Значит, идёте сейчас к отцу Вольдемару на профилактическую беседу и за лошадью.

— Что ли на ночь глядя в лес? Матушка-барыня, пощади.

— Почему на ночь? Завтра с утра.

— Так непогода завтра.

— Тогда послезавтра, — пожала я плечами.

Вроде в сараюшке ещё были какие-то не сгоревшие в нашей прожорливой печи остатки деревяшек, если прямо срочно понадобится — их и сожжем.

Мужики не стали дальше спорить, поклонились оба, шапки надели да пошли.

— А сама-то когда к отцу нашему духовному пойдёшь? — усмехнулась Ульяна.

— Да уж завтра, наверное, — вздохнула я.

Сегодня уже не было никаких сил никуда идти и ни с кем разговаривать. Поесть бы да и спать.

Но мы ещё занесли в зал всё, что сушили на улице — разложили, расправили, пусть хоть так. А вообще можно сделать сушку на втором этаже — помыть там, натянуть верёвки какие-нибудь, да и пусть. Пока не зима — будет сохнуть, а потом — мёрзнуть. В детстве и зимой вывешивали постиранное бельё на улицу, заносили потом всё задубевшее, и оно досыхало уже дома. Разберёмся, короче.

Расходились домой по сумеркам, договорились встретиться наутро. Ещё нужно придумать, как запирать дом. Может, у них тут и не принято, но если тащат всё, что плохо лежит, то замки необходимы. Об этом можно и у Пелагеи спросить. Эх, как дома-то было легко — зашёл в сеть, выбрал, что надо, заказал — и либо привезут, либо сам съездишь и заберёшь. А тут и заказать некому, и забрать не у кого. А если и заказать — то привезут где-нибудь через полгода какие-нибудь удалые местные купцы.

Вспомнила, называется, про местных и удалых. У Пелагеи дома на лавках сидели оба удалых — и Гаврила, и Пахом. Вымытые до скрипа, одетые в чистое, бороды расчёсаны, рисовая водка, огурчики, всё, как полагается.

— Ты чего наших людей переманиваешь? — попёр на меня быком Пахом вместо «здравствуйте».

— Не поняла, — я притормозила немного, но только немного.

— Кто дозволил забрать парней от матери? — сощурился младший Ворон.

— Почему забрать?

— А чего они на твоём дворе который день, — и смотрит так нехорошо, с прищуром.

Впрочем, смотреть нехорошо я тоже умею, жизнь научила.

— Пелагея так решила. А ты чего, пожалел? Да и парни, как мне думается, не твои крепостные.

И это он ещё не знает, что на Меланью я тоже нацелилась.

— Мы их сюда привезли, нам ими и командовать, ясно? И вообще, раз у тебя там дом, туда и ступай. Нечего у нас тут есть-пить и лавки пролёживать.

— Придёт время — ни дня не задержусь, — кивнула я. — Не ты меня в дом позвал, не тебе и прогонять.

— Так мы и с матерью поговорим тоже, — усмехнулся Гаврила.

Он сидел молча, смотрел и слушал, а тут решил прийти на помощь брату. Но я не стала ничего ему отвечать, пожала плечами да пошла себе. Слышала, как Пелагея кормила сыновей ужином и не отзывалась на их требования и подначки. Молчала — да и всё, а им и нормально, что сами с собой разговаривают. Накормила да спать отправила, они и пошли.

— Женевьева, Марьюшка, идите есть.

Нас не нужно было звать дважды.

— А Трезонка наша где? — спросила я, не обнаружив знакомой всклокоченной головы.

— Не знаю, — покачала головой Пелагея. — После обеда подалась куда-то, не вернулась ещё.

— Может, ищет себе жильё? — усмехнулась я.

То есть, мне бы этого хотелось. Но я понимала, что это было бы слишком хорошо.

— Хоть бы уже нашла, — прошептала Марья. — Надоела она, сил нет уже на неё смотреть.

Я бы тоже не отказалась отселить её куда-нибудь. Вдруг прокатит?

Мы поели, пили чай — с Пелагеей, Меланьей и мальчишками. Пересказывали сегодняшнее — стычку с самогонщиками и потом беседу с отцом Вольдемаром.

— Значит, Дормидонт всё-таки, — хмыкнула Пелагея. — Ну да, домик у него мал, а детей четверо, старшему только десять лет сравнялось. И Лукерья его баба скандальная да сварливая, он по любому поводу из дома утекает.

Если дом невелик, а детей четверо, и все ещё маленькие, кто хочешь станет сварливым да скандальным, совсем неудивительно.

— А с Севостьяном они давно друзья, и ещё Севостьян с Прасковьей у Дормидонта с Лукерьей крёстные старших детей. Ну, повинились, и ладно, эти не пакостные, исподтишка гадить не станут. А ещё и отец Вольдемар их прижучит, мало не покажется. И ты тоже сходи к нему, побеседуй. Он поможет. Подскажет, кого о чём спросить-попросить, он лучше всех знает, у кого что есть, у кого самим недостаёт, а у кого в избытке.

Я думала, что к священнику пойду поутру, а пока всё было так хорошо — тихо, спокойно, можно допивать чай и ковырять ложечкой в мисочке брусники в меду. И тут мы услышали какие-то крики с улицы. Сначала невнятные, а потом очень даже разборчивые — кто-то во всю глотку орал «Пожар!».

Нас мгновенно вынесло наружу, и даже за калитку, я глянула в сторону шума — и увидела, как отчётливый язык пламени плеснулся наверх из моего двора.