Я сделаю это сама

15. Хоть горшком назови

Мы уже расселись за столом, все пятеро, когда стукнула и скрипнула калитка, и во двор кто-то вошёл.

— Доброго здоровьица хозяюшке, чадам её и домочадцам, — услышали мы звучный мужской голос. — Хлеб да соль, Пелагея-свет Порфирьевна!

— И ты будь здрав, Васильич, — степенно кивнула Пелагея. — Иди, иди за стол, Меланья, миску неси.

Гость выглядел… приметно.

Я, конечно, не сказать, чтобы вот прямо видела здесь много мужчин, но кое-кого видела. Отца Вольдемара и ещё разных — на службе, после которой полетела с деревянных мостков. И были они одеты просто, совсем не вычурно. Рубахи вышитые, подпоясанные, а поверх тех рубах ничего и нет по летнему, наверное, времени, а штаны — серые или коричневые, без причуд. И на ногах лапти, а кто и вовсе босой. И шапки бесформенные на головах, которые снимали перед тем, как войти в церковь.

Наш гость, которого Пелагея назвала Васильичем, от всех увиденных мною местных разительно отличался. Среднего роста, крепкий, мощный. Лет — как мне, или постарше. На голове он имел, не поверите, шляпу, которую снял, войдя в дом. Поверх рубахи — шерстяной, наверное, кафтан, как это называется-то вообще? Кафтан чёрный, обшлаги рукавов серые, а пуговицы так и блестят на солнце, такие круглые, как шарики. И накладные петли из тесьмы, чтоб те пуговицы застёгивать. На шею он привязал шарф ли, шейный платок — не знаю я, как это правильно назвать. А широкие штаны уходили в хорошие кожаные сапоги — повыше колен. На ремне имелась добротная кожаная сумка.

И над всем этим великолепием сверкали серые, как сегодняшнее озеро, глаза под кустистыми бровями, а губы терялись в буйных, по аккуратно подстриженных усах и бороде. Светлые кудри обрамляли пробивающуюся лысину.

— Приветствую наших уважаемых гостей, — поклонился он, вот прямо поклонился. — Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном. Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому — нужно спешить. Даст бог — завтра подниму парус снова.

Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?

— Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя — Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, — говорила Пелагея, разливая по мискам уху.

— Рад знакомству, матушка-барыня, — кивнул тот с улыбкой.

Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи — хлеб.

— Взаимно, — кивнула я.

Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала — наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.

— А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? — поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.

Я подвисла. Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?

Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.

— Отец госпожи — граф де Рьен, его крещёное имя — Жан.

— Иоанн, значит, — кивнул купец. — Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? — глянул он на Марьюшку.

— Жаком моего отца звали, — пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.

— Иаковом, значит, — удовлетворённо кивнул он.

— Будешь Марья Яковлевна, — усмехнулась я.

Она только плечами пожала — хоть горшком, мол, назови, только в печку не ставь.

— А я никем тут вам в угоду не буду, — заявила Трезон. — Живу всю жизнь Ортанс Трезон — ею и умру!

— Кто ж спорит-то, матушка, — с усмешкой глянул на неё гость. — Твоё право, вестимо, — и повернулся к Пелагее. — Благодарю тебя, ушица превосходная. Что слышно от Гаврилы?

Я уже знала, что Гаврилой звали старшего сына Пелагеи. На одном из двух оставшихся от отца кораблей он ходил куда-то за товаром, так мне рассказала Марья, а ей — Меланья. Средний сын, Пахом, отправился за каким-то делом вдоль берега на север на другом корабле, ожидался дней через десять, а то и поболее. А младший, Павлуша, вроде кому-то служил где-то в большом городе, так я поняла.

— Присылал весточку с «Вольной Птицей», что задерживается, к листопаду будет, — сказала Пелагея.

— Доброе дело, — кивнул гость. — К листопаду-то и я, наверное, обернусь уже. Зимовать-то дома бы, конечно. А вы, гостьюшки, как зимовать думали? — он оглядел острым взглядом нас троих.

Что думала Трезон, я не знаю. Может быть, и не представляла себе, что значит — зимовать в этих краях. Я тоже не могла сказать, что представляла прямо уж очень хорошо, но подозревала. Это место, наверное, километров на триста, а то и поболее севернее тех краёв, к которым я привычна. А тут, наверное, зима и настанет раньше, и завернёт суровее.

— Так не успели пока толком подумать, — пожала я плечами. — Как-то будем, куда теперь деваться-то?

— Это верно, деваться вам отсюда некуда. Но ты, матушка-барыня, подумай, время ещё есть, так ли тут плохо, как может тебе показаться. Ты ж, наверное, всю жизнь жила не как сама решила, а как другие сказали? Отец, брат, муж?

Если я что-то понимала про сгинувшую Женевьеву, она жила именно так.

— И ещё король, — кивнула я.

Мало ли, кому он что расскажет, пусть знает, что я ещё короля помянуть могу.

— Только тот король, похоже, не очень-то хорошо о тебе позаботился, раз стоило ему богу душу отдать, так тебя от титула и имущества-то и оттёрли, — серые глаза смотрели на меня в упор.

Я только пожала плечами — что тут скажешь?

— А что, титул-то ей оставили, — прошипела Трезон. — И имущество кое-какое тоже.

— Уж наверное не в трёх сундуках умещалось то имущество, — снова усмехнулся гость, я же только плечами пожала.

Уха была давно съедена, и пирожки с чем-то, очень похожим на ревень — тоже, и квас выпит. Гость поднялся, подхватил свою шляпу и поклонился Пелагее.

— Благодарствуй, матушка, за добрый приём да за сытный обед! Если Гаврила раньше меня сюда доберётся — непременно кланяйся ему.

Мы тоже поднялись и поклонились.

— Матушка-барыня Женевьева Ивановна, — глянул он на меня остро и пристально, — не проводишь ли до калитки?

— Отчего не проводить, — подхватила игру я.

Вдруг что важного скажет? Расправила юбку и пошла следом. Как спустились с крыльца, он подхватил меня под руку — вот прямо подхватил.

— В чём только душа держится, — проворчал. — Кормить тебя некому, матушка-барыня. Зимовать-то где будешь? Это сейчас у Пелагеи тишь, а явятся зимовать младшие Вороны — будет шум да гам. Враз станет повернуться негде.

— Да мне сказали, дом тут у меня.

— И видала ты уже тот дом? — снова острый, пронзительный взгляд.

— Видела сегодня, — кивнула я.

— Значит, поняла, сколько в тот дом нужно вложить, прежде чем там хотя бы ночку переночевать. Хотя имущество — оно имущество и есть, им нужно владеть, то есть — приглядывать, уважение оказывать, заниматься. Что из этого ты умеешь, ответь честно?

Честно, я умела немногое. Но, наверное, поболее, чем королевская фаворитка Женевьева, та-то, наверное, себе еды ни разу не сготовила, и дыры не зашила, и волосы сама не то умела расчесать, а не то — и не притрагивалась, потому что при ней было сто камеристок. Нужно, кстати, Марью-то расспросить поподробнее.

— Кое-что умею, но думаю, недостаточно. В таких суровых краях я не зимовала ни разу. Опасаюсь.

— Правильно опасаешься, — кивнул он. — Земля здесь сурова, но красива. Господь нас не оставляет. Мороз за щёки хватает, но кроме него да господа, больше здесь над нами и нет никого.

— Как это? А разве так бывает? А… — я не знала, кто правит в этой дивной стране, но кто-то же правит?

— Царица-матушка, ты хотела сказать? А слышала поговорку такую — до бога высоко, до царя далеко? — увидел мой согласный кивок, продолжил: — Вот, это про нас. Ни солдатам, ни казакам, ни другим государевым людям сюда хода нет. Далеко, сложно.

— А как мы-то добрались — не поняла я.

— Вы не нашей царицы подданные, да за вас, как я понимаю, и заплатили Тимохе-Баклану преотлично, за вас, да ещё за генерала с ближними. Вот он вас и довёз.

— Власти нет, но деньги есть? — усмехнулась я.

— А как же!

Вопрос: есть ли у меня деньги. И на что я тут вообще буду жить.

— И… где тут можно эти деньги заработать?

Он взглянул на меня ещё острее, чем прежде, если это только возможно.

— А ты, матушка, как заработать-то собралась?

— Не совсем же я безрукая и дурная, — пожала я плечами. — На что-то сгожусь. Если я, говорят, дома решала весьма серьёзные вопросы, то в здешней жизни тоже как-нибудь разберусь. Не успела пока, времени совсем немного прошло. И здесь всё не такое, как я привыкла.

— Разберётся она, — проворчал купец. — Вот что скажу тебе, матушка-барыня. Приходи-ка ты зимовать ко мне. Дом невелик, но места всем хватит. И тебе, и ближним твоим.

Вот так предложение!

— И… что это означает? — я остановилась, выдернула у него руку и взглянула как могла испытующе.

— То и означает, — пожал он плечами. — У меня из домочадцев — только Ульянка, вдова младшего брата моего. Не стеснишь. Пелагея баба добрая и жалостливая, но воротятся сынки её — под себя её подомнут. И каково тут будет — сама увидишь.

— Могу я подумать? — что-то мне подсказало, что давать ему от ворот поворот не следует.

— Конечно, я понимаю, что ты меня впервые видишь. Думай, пока не вернусь. Пока думаешь — спроси у отца Вольдемара, где перепись имущества, что в твоём доме оставалось, когда старого Лиса похоронили. Он должен знать. Вдруг тебе поможет?

О, а вот это ценное известие.

— Благодарю тебя, Демьян Васильич, — поклонилась я. — Спрошу непременно.

— Вот, то-то же, — он снова усмехнулся в усы. — Ну, бывай.

Вышел за калитку и легко сбежал с пригорка к берегу, а там свернул — и не видно его.

И что это было, скажите на милость?