Я сделаю это сама

19. Тёмная тварь

Я вышла на улицу, и там вправду увидела вяло переругивающегося с Дормидонтом мужика — немытого и обносившегося. Рубаха снизу разорвана и обтрёпана, шапки на голове нет никакой, лапти драные, штаны перемазаны в земле.

— А я что? Я ничего. Отстань, а? И так жизнь не мила, и тут ты ещё, да не один, а с пришлецами этими, — бормотал пленник.

— Вот и стой, сейчас отец Вольдемар покажется — и скажет, что ему от тебя было надо, — отвечал Дормидонт.

— Да стою я, стою, — вздыхал тот,

Со стороны горелого забора подтянулись люди — очевидно, местные. Как же, как же — что-то ведь происходит, мало того, что пожар был, солдаты из крепости подошли, и вот теперь ещё местного жителя зачем-то средь бела дня из дому выдернули и привели. Смотрят с любопытством, грызут калёные орехи, сплёвывают скорлупу под ноги. Сейчас наорать или погодя, чтоб не мусорили? Или переживу? Так-то мусор органический, до весны если и не перегниёт, то поуменьшится.

Протолкалась Пелагея, обшарила меня взглядом — мол, что у тебя тут снова стряслось, болезная?

— Ты, Валерьян, хоть бы лапти новые сплёл, что ли, как не стыдно людям показываться, — звонко и зло проговорила Ульяна из-за моей спины.

Тот обернулся, глянул на нас… я всего лишь на мгновение встретилась с ним взглядом, и меня чуть не затянуло в омут — глубокий, страшный, ему не было названия и из него не было выхода. Ничегошеньки себе!

— А зачем его привели? — спросил бойкий молодой голос откуда-то из-за чужих спин. — Чем не угодил?

— Он же безобидный, только квасит, как не в себя, — поддержали заводилу.

— А почему не позвали отца Вольдемара? Он скажет, что Валерьян безобидный.

— Скажешь тоже, Васька, безобидный, — не спустила Ульяна. — А Дарёнку с Настёной бить по пьяни? Можно, да?

— Молчи, долгоязыкая, много воли взяла, вот Демьян Васильич вернётся, я ему про тебя всё скажу, — пробурчал защитник пьяниц.

— Ну-ну, попробуй, — закивала Ульяна. — Сильно удивлюсь, если Демьян тебя послушает. А то ещё и спросит — сколько ты нынче рыбы продал. Больше, чем о прошлом годе, или меньше. И почему у тебя забор кривой, и крыша прохудилась. А то зима на носу, кто малышню твою будет лечить, когда станут мёрзнуть да сопливить? Особенно если ты снова Дуняшу обругаешь нехорошими словами?

— Что хочу, то и говорю, — теперь я разглядела этого Ваську — бугай лет так тридцати, здоровенный, сильный. — А вас, баб, учить надо, вы ж иначе не понимаете.

Я искренне пожалела его жену и детей, уж наверное с такими взглядами мужа и отца дома им живётся несладко.

— Тебя бы кто научил, — презрительно фыркнула Ульяна.

— Бесноватая, — Васька сплюнул и высыпал через забор на мою территорию ореховую шелуху из здоровенной ладони.

— Эй, как там тебя, Василий, — тут уже я не стерпела. — В штаны себе насыпь, если больше некуда! Я тут, понимаете ли, убираюсь, а он будет мне скорлупу под ноги сыпать.

— А ты тут кто вообще, — начал было он, но я не спустила.

— А я владею этой землёй и этим домом по слову его величества Людовика Франкийского. Кто недоволен — вопросы к генералу Монтадору и его бравым солдатам.

И оглядела толпящихся. Не особо и много — так, десяток, или чуть поболее, и в основном тётки, мужиков трое, что ли, если не считать Севостьяна с Дормидонтом и Вольдемаровых сыновей, эти-то все при деле. Это понятно, все нормальные по хорошей погоде рыбу ловят, вечером только вернутся. А кто дома сидит — те или больные, или ещё какие неудачливые. Или, может, перебрали с вечера, а утром не встали? Ну-ну.

Помянутый Васька возвышался над остальными едва ли не на голову. Я глянула на него злобно — мол, не смей больше мусорить. Он двинулся было вперёд, но увидел что-то за моим плечом, и остановился. Я глянула — о, генерал из дома вышел, с мальчиком. Следом за ним выбрался, держась за стену, отец Вольдемар, опираясь на Дуню — несколько помятый, но тоже несомненно живой.

— Живы, отче? — усмехнулся генерал.

— С господней помощью, — кивнул тот. — Что ж вас принесло-то всех сюда, дети мои, — произнёс священник, оглядев всех и почёсывая затылок, которым приложился о каменный пол.

— Так любопытство, отче, первейшее дело, — усмехнулась Ульяна, не забыв, впрочем, поклониться.

— Любопытно им, значит, — вздохнул священник.

— Начинайте, святой отец, — поклонился ему генерал. — Ваш человек, вам и разговаривать.

— Непременно, — согласился тот. — Здрав будь, Валерьян, скажи-ка мне, отчего дочь твоя Настасья сегодня поутру по соседям ходила да поесть просила? Ты снова взялся за старое? Пьёшь и не работаешь? А кто поит?

— Бес попутал, — пробурчал Валерьян, не глядя на отца Вольдемара.

— Про беса чуть опосля поговорим, а пока скажи-ка мне, лодка твоя где?

— Так потопла, — пожал тот плечами.

— И когда же она потопла?

— Да летом ещё, на Ильин день.

— На чём же ты потом в море ходил?

— Да мне Камень свою запаску давал.

— Это Ваську так зовут, Камнем, потому что здоров, пёс шелудивый, и не побить его, больно крепок, — прошептала мне Ульяна.

— И как случилось, что лодка потопла?

— Так пришлые взяли, и не вернулись. Потопли.

— Что за пришлые? — спросил отец Вольдемар особенно въедливо. — Те что ли, которых Демьян Васильич привёз? Отец с сыном?

— Те.

— И зачем им была нужна твоя лодка?

— А бес их знает. Не сказали. Знал бы, как выйдет — не дал бы, — и он продолжал изучать свои драные лапти.

— А ну смотри в глаза, — отец Вольдемар повысил голос совсем немного, но я прямо вздрогнула. — И не смей мне врать! Тебя когда сюда жить пустили, что сказали? Слушаться. И ты что сказал? Что выхода у тебя нет, и ты согласен. Так вот и слушайся. Отвечай немедленно, говори, как есть!

— Золото они обещали, — проговорил Валерьян, ни на кого не глядя. — И ни лодки, ни золота.

— И что же, ты поверил, что золото тебе привезут? — спросил священник почти что ласково.

— Так поклялись же, — пожал тот плечами.

— И смерть освободила их от клятвы?

— Да вроде, — кивнул он.

— Ты не уверен, потому в подвал их и положил?

— Чего? — не понял Валерьян.

— Чего слышишь. А Емелю за что порешил?

— Кого… чего… — тот наконец-то поднял голову, встретился взглядом с отцом Вольдемаром.

Зажмурился, и вдруг как дёрнется, державший его Дормидонт от неожиданности разжал руки, и Валерьян бросился на землю и попытался укатиться в сторону горелой дыры в заборе — где никого не стояло, никто не хотел перепачкаться.

— Стой, нежить, — Северин ударил серым щупальцем из-за спины отца Вольдемара, захватил за шею, подтащил…

Тот только тоненько верещал.

— Он сможет говорить? — спросил священник.

— Должен, — кивнул молодой человек. — Или я спрошу, если позволите, — ещё и кланяется.

— Спрашивай, бог в помощь.

Северин глянул на лежащего — ещё один мастер взглядов, только юный очень.

— Скольких ты убил?

Тот подёргался, но невидимые обычным людям путы держали крепко. И тогда он заговорил, тихо и монотонно, но установилась такая тишина, что казалось — слышен даже плеск волн далеко внизу.

— Одного, потом ещё бабу. И детей её, двое их было. Потом троих, и пошёл за них на каторгу. Они мне не заплатили. А обещались. Потом охранника убил и бежал. Потом здесь пришлого. Думали, он перепил и за борт свалился. Потом Акулину, она мне не далась и обещала отцу пожаловаться. Потом Емельку, он приехал из Лиственичного и рассказал, что я в розыске, что дотуда уже добежали в поисках-то. И обещал сказать отцу Вольдемару, мол, чтоб тот знал. Я и сделал, чтоб он замолчал. А потом ещё двое, они обещались привезти золото. С золотом я мог бы уехать, вернуться в Камышанку, откупиться от судей. Меня бы оправдали. Но они не привезли золота, у них не вышло ничего, только лодку потопили почём зря, добрые люди их подобрали. Тогда я заманил их в дом Лиса и оставил здесь. Надо было сбросить в море, но они могли убивать для меня. Если выпустить из подвала. Я думал выпустить зимой, когда голодно станет. Сейчас они не могли, говорили — их держит. И ещё кошки, бесовские отродья, караулили. Драли в кровь их и меня.

— Спроси, это он меня столкнул с мостков? — догадалась сказать я.

— Ты хотел убить маркизу дю Трамбле?

— Вот эту? — он чутка пошевелил головой в мою сторону. — Да. Чтобы она не занимала этот дом. Мало ли, он бы мне ещё занадобился.

— И дом ты поджёг? — я сама уже была готова вцепиться в него.

— Спокойнее, маркиза, — уверенный голос генерала за моей спиной.

— Ты поджёг этот дом? — спросил Северин.

— Да. Чтобы не нашли. Никого не нашли.

— Отец Вольдемар, вы услышали достаточно? — поинтересовался генерал.

— Вполне, — они обменялись понимающими взглядами.

— Северин, — начал было генерал.

Мальчик кивнул, ещё подтащил к себе извивающееся тело, но каким-то образом тот вывернулся, покатился по земле, ловко увернулся от пущенной в него генералом огненной стрелы и с громким хлопком исчез прямо на ровном месте.

Северин тоже исчез на ровном месте, но вскорости проявился обратно.

— Не успел, — вздохнул он и жалобно посмотрел на генерала.

— Не печалься, мы тут его, я надеюсь, напугали, так просто не вернётся. А придём домой — спросим у Асканио, он понимает в том, что называют тёмными тварями. И как нам найти эту конкретную.

Оглянулся, нет ли рядом стенки, но — не было. До меня дошло, и я кивнула Дормидонту:

— Быстро тащи лавку. А лучше две.

Дормидонт с солдатами притащили три лавки, и мы все на них прямо попадали. Из подвала показался почёсывающий затылок полковник Трюшон.

— Слушайте, они меня отлично приложили, что и говорить. Северин, куда ты их дел?

— А в тени утащил и там оставил, оттуда они уже не выберутся теперь, — отмахнулся мальчик. — Будет нужно — достану.

Он стоял грустный — упустил врага. Но я его прямо зауважала — такой маленький, а столько всего знает и умеет. Нельзя ли одолжить его у генерала? А то как-то боязно теперь ночевать в этом вот доме.

— Обсудим, — выдохнул отец Вольдемар, и тоже уселся на лавку. — Кто бы мог подумать?

— Такое нельзя придумать, оно может только возникнуть само, если я что-то понимаю, — слабо улыбнулся генерал.

Зрители поняли, что спектакль окончен, и разбрелись по домам.

— Есть и пить, ясно? — строго сказала Ульяна. — Там большой котёл ухи, всем хватит. И тем, кто забор разбирал, и тем, кто упокойничков прогонял.

— Раз вы так говорите, милая дама, так и поступим, — поклонился ей генерал.