Я сделаю это сама

6. Ночная гостья

Дверь распахнулась тут же, и это оказался Алёшка.

— Заходите, барыня, — прошептал и канул в темноту.

— Нашли кого? — спросила я.

— Нет! Убежали они! Следом за вами и убежали, мы слышали!

— А чего заперлись?

Откуда-то из темноты возникла Ульяна и потянула меня с порога внутрь. Надо же, успела раньше меня. Но она с Трезонкой не спорила.

— Так дева водяная ходит! — прошептала она. — Алёнушка.

— Какая, нафиг, дева? Вы о чём вообще?

— Смотри, — Ульяна потащила меня за руку к окну в другой стене, оттуда был виден изгиб берега.

Вроде и вправду по берегу ходил кто-то с фонарём.

— Так наверное, кто-то кого-то с рыбалки ждёт? — не поняла я.

Мало ли, кто ходит ночью по берегу с фонарём? И зачем?

— Вот именно, ждёт! Заманивает! На берег из деревни заманивает, чтоб утопить, а с воды — чтоб о камень прибрежный грохнуть!

— И что теперь? — я по-прежнему не въезжала.

— Нечего ей попадаться! В живых не останешься!

— А откуда она взялась-то?

— Вышла! Из укрытия своего! Она и в дом прийти может, если захочет, и всех заберёт!

— А почему меня не забрала? — я отчаянно тупила.

— Не заметила, — прошипела Ульяна. — Всё, тихо. Ждём!

Мы смотрели в щель, и вправду, кто-то бродил вдоль берега, подняв высоко фонарь, и даже помахивал тем фонарём.

— Когда с воды видно, что вот так огонёк туда-сюда ходит, то нельзя приближаться к берегу, это все знают! — продолжала просвещать меня Ульяна.

— А что будет? — не понял Лука. — Можно ж пристать не там, где она ходит, а в другом месте!

— Ничего хорошего, — сверкнула глазами Ульяна. — Если заметит — там и окажется, не перепутаешь. Её сюда против воли привезли, давно уже, много лет тому, когда в Поворотницу только самые первые поселенцы прибыли. Выкрали из отцовского дома и против воли увезли. И она всё выходила на берег ждать, что за ней приедет жених и вызволит её, а жених не приехал, и отец не приехал, никто за ней не приехал. Тогда она стала ходить не только днём просто так, но и ночью с фонарём. И однажды того, кто увёз её без родительского благословения, подкараулила и в воду столкнула. А потом лодку брата его заманила на скалы. А потом пропала из дома, и никто не нашёл её, ни в лесу, ни на берегу. Зато теперь выходит, откуда там она может выйти, и бродит по берегу — что зимой, что летом. Иногда под полной луной, как сегодня, а ещё бывает, когда вовсе луны нет, или в тучах. А звали её, говорят, Алёнушкой. И если попался, нужно глаз от неё не отводить и говорить — Алёнушка, зайди за горку, я не Ивашка и не Егорка, отпусти меня, на дороге не стой, дам золотой.

— А если нет золотого? — продолжала докапываться я.

— Что-то да есть. Что при тебе, то и дашь. Жить-то больше хочется, чем с ней пойти, так? Крест только нательный не давай, а наоборот, держись за него, что есть силы. Но ведающих она не задевает, только тех, кто не может ничего, и головы на плечах не имеет тоже, если в ночи по деревне таскается.

Тьфу ты. Ладно, домового подкормить, молока налить, баннику пара оставить и что там ещё. А это-то что и откуда?

Но к местным верованиям видимо, придётся относиться с уважением.

— И что, наши гости испугались и убежали?

— Убежали, сегодня уже не придут. Они для Алёнушки лакомая добыча. Мужики — это раз, силы не имеют и ничего не ведают — это два, дураки — это три.

— А что, она к мужикам питает особое пристрастие?

— Ага. В каждом видит или насильника и похитителя, или жениха, который не спас.

— А жених-то почему не спас? В сказке ж полагается, чтоб за тридевять земель пошёл, семь пар железных сапог стоптал, и потом только нашёл.

— Так то в сказке, а тут быль. Из родительского дома Алёнушку украл атаман Живка, лютый он был, никого не жалел. Вроде говорили, что отец наладился было в погоню, да дождались его и порешили. Тому Живке было что таракана задавить, что человека жизни лишить.

— А куда пропасть могла?

— Да куда хочешь. Лес — вон он, море — вот оно. Из моря ни за что не выплывешь, рыбы да раки раньше съедят, чем до дна опустишься. В лесу то самое — если кого встретишь, кто тебя может в гору заманить, или в распадок неприметный, скрытый — вот и всё, больше не воротишься. Да и просто косолапый задерёт, или волки. Если б та Алёнушка умерла честь по чести, да отпели её, или хотя бы молитву над ней прочитали заупокойную — уже хорошо было бы. А так теперь вот бродит, ни ей покоя нет, ни нам.

— И правда… пропадали мужики?

— Ещё как пропадали, — кивала Ульяна. — Дуня, ну хоть ты-то скажи!

— А что сказать, я с ней говорила и жива, — пожала плечами Дуня.

— Как говорила? — спросила хором мы все.

— Как сейчас с вами. Поздно вечером шла по берегу из Косого распадка к себе, и на узкой тропке встретилась. Приготовилась защищаться, не пришлось. Но конечно, поздоровалась да поклонилась, ну и себя оградить не забыла. Преграду-то мою она преодолеть не смогла, да и не пыталась. Поклонилась мне, глазами зыркнула своими невозможно синими, повернулась да и пошла себе. А я подождала, пока она пройдёт, да тоже пошла себе.

Я перевела дух — Дуня выжила, я тоже смогу, если вдруг что. Поздороваться язык не отсохнет, поклониться голова не отвалится.

— Рассказывать ты мастерица, надо тебя на лавку усадить да чаю налить — будешь нас развлекать, а мы мыть дальше станем. Только завтра уже, — сказала я Ульяне.

— А чего на лавку-то, руки вроде пока целы, ноги тоже, — не поняла та. — Рассказывать не кули ворочать, справлюсь. Да и ты, Женевьева, тоже что-нибудь расскажешь — как раньше жила, нам же всем страсть, как любопытно! У нас такого и не видывали, даже Янек, он с далёкого запада, его земли наша государыня царица забрала, он слово супротив неё сказал — и быстро на рудник таёжный поехал. Только сбежал оттуда, не вынес. Говорит — раньше был вельможный пан, а теперь тут стал, как все — рыбу ловит, коптит да солит. Сагудай у него знатный, да сами сейчас пробовали.

Сагудай был хорош, тут ничего не скажешь.

— Ох, бабы. Болтливые вы — деваться некуда. Давайте-ка по домам уже, что ли? — сурово глянула на нас Евдокия. — Будет ещё время покалякать.

— Матушка-барыня, — подал голос Лука. — А можно мы того, тут заночуем? Не хочется попасться этой… Алёнушке.

— Заперли бы нас тут, — подал голос Алёшка, — а утром отперли. Мы никуда и не денемся. И открыть ей не сможем, если вдруг постучит.

— А она ещё и постучать может? — изумилась я.

— Если дверь ей не отпирать, то и не войдёт, так ведь?

А Дуня с Ульяной только переглянулись и плечами пожали.

В общем, на том и порешили — парней запереть, самим разойтись. Вышли на улицу, огляделись — и впрямь на берегу тот самый силуэт с фонарём, и на месте не стоит, ходит. Брр.

— Дуня, ты-то дойдёшь? Или проводить? — я ни разу не была в её доме, но знала, что он совсем в лесу.

— А сама потом как пойдёшь? Я-то тут каждый куст уже знаю и каждую корягу поперёк тропы, а ты?

— А я даже шарик твой задевала куда-то.

— Вот завтра с утра поднимайся и ищи, он редкий и ценный, — пожала плечами Евдокия. — Ну, бывайте, завтра свидимся.

И пошла себе по улице.

А мы с Ульянкой заперли наших парней снаружи, а они ещё и изнутри заперлись на всякий случай, и пошли.

— Ты тоже сама дойдёшь? — спросила я.

— А как же, — закивала та. — Доброй ночи!

— И тебе доброй ночи!

У Пелагеи горел фитилёк в плошке, они с Меланьей и Марьюшкой сидели на кухне.

— Жива, — Марья подскочила и за руки меня взяла.

— А что мне сделается?

— Кто это был-то? — спросила Меланья с придыханием.

— Да убежали они, их Алёнушка напугала.

— Опять вышла? Надо ей хоть поесть выставить, — Пелагея подскочила, собрала на глиняную тарелку хлеба, огурец солёный и кусок пирога, метнулась на двор, со двора за калитку, и там поставила на приступочку у стены.

Вернулась, задвинула толстый засов на калитке и на двери в дом тоже.

— А где Трезон?

— Десятый сон видит, — рассмеялась Меланья.

И теперь уже можно было отправляться спать.