Я сделаю это сама

29. И вдруг собралась вся деревня

Солнце светит, как и светило, где-то внизу плещет вода. В небе орёт чайка. Всё, как и было, будто никаких вам тёмных тварей.

Настёна словно отмерла, замолчала и побежала к матери, и тихонько всхлипывала, обхватив её и уткнувшись носом в передник. А оба героя дня встряхнулись, как коты умеют делать, и как ни в чём не бывало подошли ко мне — потереться об ноги и помурлыкать.

Из-за забора голосила соседка Маруся, та самая, которая прибрала ванну, чтоб капусту в ней солить, и у которой много детей.

— Да что ж делается-то такое, средь бела дня!

— Маруся, уймись, — глянула на неё Дуня, и та мгновенно замолкла.

Отдышалась, глянула на нас.

— Чем помочь-то?

— Я бы знала, — я и вправду не понимала.

А дальше Дуня спокойно расспрашивала Настёну — что случилось.

— Батюшка из-за забора позвал, — сказала та. — Спросил, почему мы с матушкой не дома. Потом попросил пустить его в калитку, я и пустила. Он сказал, пойдём домой, а мамка нас потом догонит. Но я забоялась и не пошла. Он сказал, чтобы я шла немедленно, и хотел за руку взять, но котик опередил его, и кошечка тоже.

— Молодцы котики, — кивнула я, — им бы сливок, а не молока, но у нас у самих нет. Так что — будем, как есть.

Я пошла в дом, разыскала в шкатулке второй выданный полковником Трюшоном кристалл, вернулась и надела на шею Настёне.

— Не снимай, поняла? Тогда никто за тобой не придёт.

— А как же? Это же мой батюшка?

Я вздохнула. Глянула на Дарью, но та стоит столбом, слёзы текут, дочь к себе прижимает, да и всё.

— Нет, Настёна, это не твой батюшка. Нет твоего батюшки больше. А это тёмная тварь, жестокая и страшная. Если бы наши коты его не порвали, он бы увёл тебя во тьму.

Я совершенно не была уверена в той самой тьме, но подумала, что в таком случае лучше немного перестараться с эпитетами. Потому что все целее будут.

Соседка Маруся с охами и ахами пришла через калитку, оглядела нас всех.

— Я отца Вольдемара кликнула, Нюрку до него послала. Она со мной вместе всю жуть-то видела, рассказать, как дело было, сможет. Это что же за напасть-то у нас завелась такая?

— Так постарались, наверное, вот и завелась, — вдруг сказала моя Марьюшка. — Так просто такая мерзость не заводится, чтобы сама по себе.

А Дуня вздохнула и кивнула.

Ульяна же глядела на меня.

— Ты Настёне отдала свой оберег защитный, а сама?

— А что сама? — не поняла я. — Я взрослая, если что — убегу или отболтаюсь. Или по роже дам. Настёна не сможет, да и Дарья тоже не сможет. А я смогу.

Я совсем не была уверена, что сумею дать по роже, или убежать, но вдруг?

— Как такому по роже-то?

— А как тем, кто в подвале лежал? Так же. Кипятком. А там поглядим.

С разных сторон к нам спешили Пелагея с — внимание — Гаврилой, за ними следом знай перебирала ногами Трезон. И отец Вольдемар с двумя старшими сыновьями. За семейством священника шёл Васька Камень и кто-то ещё, кого я пока не знала по именам.

— Слава господу, живы, — сказал отец Вольдемар, оглядев нас всех.

— Не только господу, — строго сказала я. — Если бы не коты — всё было бы иначе.

Коты сидели на крыльце — два чёрных меховых кувшинчика. Щурились на осеннее солнце.

Отец Вольдемар взглянул на котов, потом на Настёну с Дарьей.

— Евдокия, скажи, как есть — всё в порядке?

— В порядке, — кивнула та. — Испугались только.

— Но в другой раз может быть не в порядке, — не отступала я. — Вдруг кота рядом не окажется? Или вдруг Валерьян не к нам потащится?

— Он же за женой пришёл, — встрял Васька. — И ещё придёт, Дашка ж его жена, не чья-то там.

— А вот нечего каждой дохлой пьяни за женой приходить, ясно? — попёрла на Ваську Ульяна. — Если жалеешь его — к себе позови, а лучше того — сам к нему сходи!

— Типун тебе, Ульянка, на язык — к нему сходить! Пожелала тоже, ага! В своём ли уме, баба?

— А ну тихо, — прикрикнул священник и глянул на меня. — Тебе сказали, что на доме защита?

— Сказали, — согласилась я. — И что это теперь, за порог носа не высовывать?

— И не высовывай пока, что тебе снаружи делать?

— Как это — что делать? — не поняла я. — У меня вещи от Пелагеи не перенесены, люди за дровами для меня и всех моих поехали, и вообще — в доме есть нечего, нужно понять, чем домочадцев кормить. Дарёна вот с утра ходила кур своих кормить, яиц принесла, да овощей ещё — всё дело.

— Бабы, принесите им припасов, что ли. И вообще помогите. Раз у нас такое дело, непростое и страшное. И будем молиться.

— Бес нашего Валерьяна одолел, что ли? — спросил кто-то из задних рядов.

— Похоже на то, прости господи, — перекрестился отец Вольдемар. — Будем молиться за его душу.

А я подумала — а он вообще как, живой или мёртвый? Как считать-то? И, соответственно, что там с душой? Вдруг там одна лишь оболочка осталась? Или наоборот — вот такая душа?

Ну и сейчас я бы не отказалась от помощи кого-нибудь сверху, с горы. Они знают про этих самых тварей поболее моего, наверное, смогут рассказать, как с ними управляться?

— Расходитесь уже, что ли, — отец Вольдемар размашисто перекрестил нас всех.

Народ послушался, и понемногу принялись расходиться.

— Мать вчера сказала, что вы удалые да умелые тут подобрались, — сказал он мне. — Живо управились с разрухой и запустением.

— Жить где-то надо, а к завтра, говорят, снег будет, — вдруг брякнула я.

— Кто это говорит? — заинтересовалась Ульяна.

— Да так, слышала в толпе, — отмахнулась я.

Отец Вольдемар отправился восвояси, а Пелагея подошла и в свою очередь осмотрела нас всех.

— Ну как, переночевали?

— Отлично переночевали, все наши приключения уже утром случились, — отмахнулась я. — Ребёнку ж не скажешь, чтоб отца не слушался. Точнее, я уже попробовала, но выйдет или нет — не знаю.

— Вам бы сюда охрану какую, — сказала Пелагея, — пару мужиков, что ли. Чтоб приглядывали.

— Мне мужиков кормить нечем, — отмахнулась я.

— Да будет тебе, чем кормить, не суетись, — вступил Гаврила. — Тут, понимаешь, через седьмицу подъедут гости на свадьбу, а к нам их селить уже некуда. Взяла бы к себе в большую горницу на три дня?

Я задумалась. Значит, мил друг, тебе от меня что-то нужно, замечательно.

— На три дня, говоришь?

— На три дня, вот те крест, — закивал Гаврила. — Ну может, на четыре, если три дня гулять, а им ещё дойти досюда надо и дух с дороги перевести.

— Ладно, предположим, пять — на всякий случай, — кивнула я. — А что дашь?

Думала, он орать начнёт, но он отнёсся совершенно спокойно.

— А что ты хочешь?

— Есть у тебя в подвале картошка, её хочу. Вы там её всё одно не жалуете.

— Забирай хоть всю. Сейчас домой придём — Фомку с Алёшкой пошлю, принесут.

— Годится. И ещё пусть Алёшка с Фомкой у меня жить остаются. Будут приглядывать, чтоб ваш Валерьян нас тут в ночи не сожрал. И твои гости тоже. К тебе буду отпускать, как нужда будет. И к Пелагее на двор тоже — это понятно, что помочь надо. А спят пусть у меня на лавках.

Гаврила поморщился, но спорить не стал. Видимо, очень не хотел расталкивать своих гостей по лавкам да запечным углам в материнском доме.

А Пелагея слушала, по обыкновению — не улыбалась, но — было видно, что довольна.

Гаврила откланялся, Пелагея пошла с ним — сказала, обедом кормить нужно. У нас на кухне, как оказалось, пока суд да дело, поспел котёл щей — два вилка капусты Дарья принесла утром вместе с молоком и яйцами. И когда Алёшка с Фомкой притащили все три мои сундука, мы изловили их и усадили вместе с нами обедать.

Трезон тоже как ни в чём не бывало пришла и села за стол.

— И что же, вы больше не вернётесь в дом Пелагеи? — спросила она меня.

— Нет. Я благодарна Пелагее за гостеприимство, но жить предпочитаю своим домом.

— А… мне что делать? — она смотрела растерянно.

Нашлась красавица, что ей делать. Как сплетни про меня по деревне носить — так ничего, а тут, значит, что ей делать!

— Не представляю, — пожала я плечами. — Я не вижу в вас готовности работать, не покладая рук, и защищаться от нежити.

— Да он просто с ума сошёл, какая ещё нежить!

— Соседку Марусю спросите, она в красках расскажет, какая нежить. Она была свидетельницей. И если опасаетесь — так лучше оставайтесь там, где вы есть, пока вас и оттуда не прогнали.

Трезон только фыркнула на меня и выбежала из дома, только пятки засверкали. И подалась вниз, в сторону дома Пелагеи.

Я огляделась — ну, кажется, мы можем понемногу жить дальше. Все гости рассосались. Дуня сидела на лавке рядом с Настёной, гладила её по голове и что-то ей тихо говорила, Ульяна командовала подачей обеда, Меланья и Марьюшка знай, поворачивались. И заговорила именно Ульяна.

— Женевьева, нам бы дать знать наверх, что тут приключилось. Вдруг подскажут и помогут, всё же люди знающие.

— Вернётся капитан Плюи, я передам с ним сообщение.

— А вызвать волшебным путём не хочешь? — спросила Дуня.

— Кто бы мне объяснил, как это, — отмахнулась я.

— Это совсем просто, но нужно знать того, кого зовёшь.

Эх, а я их разве знаю?

— Потом подумаем, — сказала я. — Пока же пошли обедать.

И пошли мы обедать.

А после обеда началось.

Сначала детки отца Вольдемара принесли куль муки. Сказали — от их семьи в подарок. Потом начали таскать картошку от Гаврилы. Маруся отправила с дочками корзину овощей и крынку брусники. Ульяна принесла привет от некоего Яна — корзину свежей рыбы, сегодняшнего улова, причём корзину велели опустошить и вернуть. Я смотрела на это пиршество духа расширенными глазами, и попробовала выразить своё недоумение вслух, но мне сказали — сиди, матушка-барыня, закрой рот и радуйся.

Из лесу прибыл капитан Плюи с отрядом и моими мужиками-самогонщиками, они пригнали телегу дров. Эти дрова ещё нужно было распилить и расколоть, но — дело наживное, как-нибудь справимся.

Я попросила передать наши новости наверх, и сказала, что была бы рада видеть кого-нибудь из магов — обсудить. И только когда они уже поели наших щей и отправились к себе на гору, вспомнила про возвращённую мне миску.

В тряпице лежало печеньице — большое, круглое, во всё дно, мягкое, рассыпчатое, кусочек даже отломился, оно было посыпано корицей, а сверху на нём нарисовали перед выпечкой сердечко.

И кто же это так постарался, а ещё — что он имел в виду?