Я сделаю это сама

14. Об оговоре и клевете

Кажется, у Марьюшки тоже накопилось всякого за эти дни. Она как подлетит, да как схватит Трезонку за бока, да как выдернет из сундука — я реально опасалась, как бы не полетели от той Трезонки клочки по закоулочкам.

— Не смей! Оставь меня! Не трогай! Убери руки! — вопила в ответ Трезонка.

А Марьюшка, знай, хлестала её по щекам и бокам.

Так, кажется, нужно вмешаться.

— Перестаньте немедленно, — у меня не было сил на них орать, но очень хотелось, чтобы замолчали.

И о чудо! Наступила тишина. Обе опустили руки и удивлённо взглянули на меня.

— Ох, госпожа Женевьев, она ж последний стыд потеряла — в ваших вещах рыться, — вздохнула Марьюшка.

— Успокойся, мы уже здесь, и сейчас спросим, что она забыла в моём сундуке.

— Вас кто покусал, оглашенные? — с улицы зашла Пелагея.

— Да вот она, — раздражённо бросила Марья. — Ничего, мы тут сейчас сами справимся.

— Ну, глядите. Обед уж скоро, — пожала Пелагея плечами и вышла.

А я закрыла за ней дверь.

— Госпожа Трезон, извольте объясниться, — я села на лавку. — Что вы хотели найти в моих вещах?

— То, что вы украли, — прошипела та.

Я недоумённо посмотрела на Марью — ещё и это?

— И что же я украла, расскажите-ка. Я-то, понимаете ли, не припомню такого факта, но вы ж лучше меня всё про меня знаете, — ну не могла я не усмехнуться, не могла.

— Уж конечно, не припомните, — она никак не могла успокоиться.

Чепец улетел под лавку, волосы всклокочены, рубаха выбилась из-под жилетика и из-под пояса юбки, косынка на шее повернулась задом наперёд. Ох, старалась, да ещё торопилась, поняла я — она ж не могла знать, когда я мы с Марьей вернёмся. И так злобно смотрит, что того и гляди — укусит. А прививок от бешенства у них тут нет, хмыкнула я про себя.

— Госпожа Трезон, извольте привести себя в приличный вид и отвечать, — сказала я, как могла сурово.

— Его высокопреосвященство повелел мне, — повела она носом.

— Что именно, позвольте узнать? Рыться в моих чулках?

Трезон поджала губу — как будто ей самой это рытьё в чулках было неприятно, но она героически с этой неприязнью боролась и победила. А тут мы.

— Его высокопреосвященство имеет сведения о том, что вы вынесли из королевской сокровищницы, — она смотрела, злобно сощурившись.

— И что же я оттуда вынесла? Носок? Чулок? Нижнюю рубашку? — я тоже умею злобно щуриться. — Ерунду вы затеяли, госпожа Трезон. Сейчас вы отойдёте от сундука, встанете к стене, и Мари посмотрит, что у вас в карманах передника, в лифе и где там ещё. Извините, я вам не доверяю.

А Марья уж всяко лучше меня знает, что было в тех сундуках, и если что-то вдруг пропадёт — увидит, и любую вещь Женевьевы у Трезонихи тоже опознает. И она вполне себе горит желанием мести — и правильно, нечего своими лапами чужие вещи трогать.

— Да, госпожа Женевьев! — с готовностью кивнула Марья.

Я думала, придётся орать, приказывать или вовсе держать Трезон, чтоб не вырывалась и позволила себя обыскать. А она только вздохнула и стояла, ловила воздух разинутым ртом, пока Марья ловко её обыскала.

— Ничего нет, госпожа Женевьев. Наверное, не нашла, что она там искала. Или не искала, а просто прикинулась, а на самом деле хотела что-то украсть сама!

— Не смей так говорить обо мне! Я не воровка! — придавлено пискнула Трезон.

— Так и я не воровка, — пожала я плечами. — Я что-то украла у вас?

И смотрю на неё, как на проштрафившегося прораба или накосячившего поставщика.

— Нет, — пробормотала та.

— Мне были предъявлены обвинения в воровстве, их подтвердил суд и у вас на руках есть приговор суда?

— Нет.

— В таком случае, то, чем вы тут сейчас занимаетесь, госпожа Трезон, называется — оговор и клевета. Мари, можно ли наказать человека за клевету?

— Да хоть за что можно, — радостно сообщила Марья. — Вы можете сказать, что у вас был какой-нибудь перстень от отца или мужа, а теперь нет, и пусть она как хочет, так и доказывает, что не виновата!

Трезон сопела и бледнела — о такой возможности она не подумала, кажется.

— Так, я вижу, вы понимаете, что клевета — оружие обоюдоострое. Вы видели меня, выходящей с мешком из королевской сокровищницы? — спросила я как могла строго.

— Нет, — прошептала та.

— Вот, а я видела, как вы рылись в моём сундуке. Вопросы? Выводы? Знаете, что-то я не уверена, что в этих благословенных местах очень строго соблюдают закон. Тут, скорее, закон будет от того, кто сильнее. Так вот, запомните. Ещё раз увижу хоть что-то подобное — пеняйте на себя. Полетите в воду, свернёте шею в лесу, или что тут ещё бывает.

О нет, я не собиралась толкать её в воду собственноручно, только напугала. Но она побледнела ещё сильнее, даже посерела, наверное — представила. И наверное, за долгую дорогу бедняга Женевьев от неё настрадалась.

— Но… но… его высокопреосвященство… он сказал мне…

Тьфу ты, ещё и барахтается. И надеется выплыть.

— Может быть, у вас есть от него бумага, от того преосвященства? — усмехнулась я. — Что-то вроде «всё, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и на благо государства», — так было в знаменитой книге детства, кажется?

Трезон опустила голову и теребила передник. Видимо, бумаги не было. Вот и думай — она бредит и заблуждается насчёт собственной значимости, или бумага была, но она её, скажем, потеряла, или что там ещё? Здесь эта бумага вряд ли имеет вес, а вот если возвращаться туда, откуда они все родом… впрочем, пока никто туда нас не звал.

— До его преосвященства отсюда ой как далеко, — покачала я головой. — А вода и лес близко.

Стоит, смотрит в пол. Неужели не подумала? Действовала, как привыкла? А вот.

— Пошла вон, — я кивнула ей на дверь.

Та унеслась, только её и видели.

— Давай всё это собирать, что ли? — вздохнула я и опустилась на лавку.

Почему-то разговор с Трезонихой сожрал столько сил, как никогда. Что я, с неприятными людьми раньше не разговаривала, что ли? Никогда так не было. Но сейчас прямо ноги затряслись. И такая обида навалилась — да что такое-то, почему и тут всё время нужно доказывать, что ты приличный человек? И на этом свете, и на том? Дома — что нормально строишь с соблюдением всех технологий, а здесь — что не украла какую-то ерунду из какой-то сокровищницы?

Я сидела и приходила в себя, а Марья тем временем складывала вещи обратно в сундук. Поднимала, встряхивала, аккуратно сворачивала, и укладывала. Эх, тут ведь не только водопровода нет, а и стиральной машинки тоже! Стирка руками, да? И воду греть? На посуду Пелагея греет, говорит Меланье, чтоб та не смела холодной мыть. А стирать как? Подумать страшно. Рубахи вот эти до пят — на руках? Простыни — на руках? Мыла нет, порошка нет, наматывай на валик — и вперёд? Колотить об камни, или как там оно работает? И так — всю жизнь, сколько тут её мне осталось?

На глаза снова навернулись слёзы, я проморгалась и продышалась. А Марья тем временем закончила паковать содержимое сундука.

— Готов, госпожа Женевьев. Всё на месте.

— Вот и славно, что на месте. И спасибо тебе — я б сама до завтра провозилась.

Она так на меня глянула, будто и не ждала, что я возьмусь сама. Женевьева была безрукая? Или просто тутошних, или, лучше сказать, тамошних знатных дам ничему полезному не учили?

Меня, конечно, учили. Но я не хочу. Ясно вам, кто тут есть и меня слышит — не хочу. И не буду.

Шмыгнула носом и уставилась в окно.

— Обедать идите, что ли, — позвала Пелагея.

Обед — это святое. Обедать нужно. И готовит Пелагея так, что пальчики оближешь. А что потом — поглядим.