Я сделаю это сама

12. В пламени

Я сама не поняла, как подхватила юбки и побежала в горку. Потому что вот только ещё не хватало. Если сейчас мне тут всё нахер сожгут, то где я жить буду? А на солдат с горы и их генерала никакой надежды нет.

Прибежали не только мы, уже собралась небольшая толпа. Горело со стороны горы, там, где задний выход, кухня, лаборатория самогонщиков и вонючая кладовка. Пройти туда от Пелагеи можно было только через двор, а народ тянулся и снизу, откуда и мы, и сверху, где горело. Кто-то уже бодро покрикивал — нести воду, черпать, выливать.

Я ломанулась во двор, за мной Марья и Меланья.

— Куда ж ты, болезная, пусть мужики воду несут, — кричала мне вслед Пелагея.

Да какой там несут, они пока растележатся, всё уже и сгорит. Было страшно, но оказаться бездомной перед зимой, обречённой на вечную лежанку за печью, показалось ещё страшнее.

Горел сарайчик, в котором сохранились запасы сухих деревяшек. Горела пожелтевшая после заморозков трава вокруг него, огонь подбирался к бане и к пустому дровяному сараю. Горел забор с той стороны. Да и до дверей в дом оставалось совсем недалеко.

Мои руки взлетели всё равно что сами собой, меж них возникла водяная плюха, и я обрушила её на горящую траву. Дальше смогла подойти ближе к бане и дровяному сараю, и следующие плюхи полетели уже в них. Искры долетали до мокрых стен и с шипением гасли. А я всё ещё звала воду, и швыряла водяные шары туда и сюда, и главное — на крыльцо дома, на крышу над крыльцом, и в ворота, и в остатки кладовки тоже. До тех пор, пока ноги мои не затряслись и не подкосились, и я не рухнула в ту самую пожухлую, горелую и мокрую траву. Сидела и смотрела, и не могла пошевелиться.

Остатки кладовки догорали, крыша рухнула внутрь, кто-то с другой стороны выливал воду на забор. Что-то командовал отец Вольдемар — громко и отчётливо, но я всё слышала как сквозь пелену. А потом — потоки воды, из двух шлангов, точно в огонь, прямо так красиво, что глаз не отвести. Я даже и не задумалась, откуда тут вода в шланге, и шланг откуда, просто смотрела, как задавливают огонь, как он постепенно гаснет, как до меня доходит запах мокрой горелой древесины.

— Барыня-то где?

— Жива ли?

— Пелагея вроде тут была, так и барыня, поди, где-то рядом!

— А может она внутри оставалась?

— Не приведи господь!

— Да весь день она там крутилась, мыли что-то с ближней бабой своей!

— Идите кто-нибудь в дом, вдруг она там!

— Да вон же она, на земле сидит, мокрая вся.

— Поднимайте, чего сморите! Жива ли?

— Жива!

Меня подняли с двух сторон и попытались поставить на ноги, но это был дохлый номер — ноги не держали.

— Не трогайте, а? Без вас тошно, — пробормотала я.

Теперь, когда пожар потушили, и двор освещала только луна, видно сразу же стало плоховато. Нет, в целом я видела даже лучше, чем раньше, дома, меня не одолевала дальнозоркость, но сейчас резкость в глазах почему-то не наводилась.

— Варвара, отойди, не мешайся. Лукерья, и ты отойди. Мужики, только вас тут и не доставало, — собравшуюся вокруг меня толпу распихала Евдокия. — Нет у неё сил, не умеет она пока. Зато вон сколько потушила, молодец.

— Тоже ведьма что ль?

— Дурак ты, это называется — маг. У них там, в чужедалье, все маги.

— На кой им там столько магов сдалось?

— Господь так сотворил.

— А у нас почему не сотворил?

— А у нас тоже сотворил, просто так сотворил, что ты и взглянуть не захочешь, даже если и сможешь!

— А ну, тихо! — рыкнул отец Вольдемар, его громкий голос нельзя было перепутать ни с чем. — Женевьева, жива ли? Отзовись!

— Жива, — сказала я как могла громко, вышло так себе.

— Вот и славно, — он широко перекрестил меня и всех, кто оказался рядом, и принялся читать молитву, и к нему присоединились прочие стоящие вокруг.

А Дуня села рядом на мокрую траву, взяла мои руки в свои.

— Что ощущаешь? — спросила она меня.

— Слабость. Ноги трясутся. У меня так уже было, но сейчас намного сильнее, — говорила я, мне казалось — громко, а выходило — еле-еле.

— Глаза закрой. Дыши, — она держала мои руки, и казалось, будто через её ладони ко мне возвращаются силы.

Я послушно закрыла глаза, дышала, слушала — голоса вокруг, скрип каких-то деревянных частей чего-то, а потом — ветер. Налетел, завыл, зашумел кронами ближних деревьев, мне на голову сверху что-то посыпалось. Наверное, иголки от лиственницы, которая тут рядом растёт и чудом избежала огня.

— Считай, повезло, уберёг господь — если бы ветер раньше поднялся, не уняли бы огонь, даже с ведьмой, — говорил кто-то рядом со мной.

Порыв ветра утих где-то там, далеко, где родился, а потом вернулся снова. И снова, и снова…

— Эй, не смей мне тут помирать! — Евдокия надавила мне на какое-то место в правой ладони, и я взвыла от боли. — Давай, поднимайся. Кто тут есть ещё? Дормидонт? А ну, помогай. Ты, говорят, перед барыней-то крепко виноват, вот и старайся теперь, отрабатывай должок. Дружок-то твой где? Сбежал уже? Значит, сам отдувайся. Отче, помогай тоже, сама не дойдёт. А тут завтра посмотрим, что и как, если погода позволит. А нет — так потом.

Меня снова подняли на ноги и повлекли куда-то, кажется — вниз, к дому Пелагеи. Идти недалеко, но я ж еле живая была, ноги как-то переставляла, да и ладно, больше мешала, наверное, чем помогала. Но дошли, и в дом меня завели, а там — оба Григорьевича, как на ладони.

— Чего там стряслось, — это старший.

— Дом её сгорел, что ли? — а это младший.

— А тебе, Пахомка, какая в том корысть? — сурово спросил отец Вольдемар.

— Да я так, со сна, не подумавши, — я прямо услышала, как он потупился.

— А вот молчи в другой раз, если не подумавши, — раздался восхитительный звук подзатыльника.

Открыла глаза — ну да, Гаврила свечку держит, Пахом рядом башку скребёт, по которой, видимо, получил.

— Ну что же ты, отче, — вздохнул он жалостно.

— Думай, что говоришь, — зыркнул на него отец Вольдемар. — Куда вести болезную?

— На лежанку, — показала Пелагея. — За печь.

— Ничего, если я что-то понимаю — скоро в свой дом отселится, — усмехнулся священник. — Дуня, скажи, отлежится она?

— Куда денется, — проворчала Дуня. — Поспит, да и придёт в себя. Слишком сильно выложилась.

— Это ж кто угодно бы выложился, если б с его домом вот так.

Меня уложили, накрыли одеялом, кто-то, кажется, Марья, стащила с меня грязное платье и башмаки. Глаза закрылись, голоса отдалились, и больше я в тот день не слышала ничего.