Я сделаю это сама

7. Вторая попытка

Наутро я проснулась ещё затемно, подумала, повернулась на другой бок и заснула опять. Заснула не сразу, потому что лавка жёсткая, хоть я и спала на ней уже сильно не первый день, удобнее она от того не становилась. Эх, где ты, мой ортопедический матрас, кто теперь на тебе спит? Решено — как только приведём в порядок маленькие комнаты в доме, сразу нужно добыть перину. Бывают же здесь у них перины, наверное? Курицы-утки-гуси есть, перо тоже должно быть. Нужно спросить Ульяну или Евдокию. Да и Пелагею тоже можно. Найдя решение, я заснула.

Второй раз проснулась уже на рассвете. Самое то, нужно подниматься и идти работать дальше.

Пелагея удивилась — я ж не была ранней пташкой.

— И что тебе спать не даёт? Грехи, что ль, тяжкие? — усмехнулась она.

— Работать же надо, — пожала я плечами. — Наверное, не успокоюсь теперь, пока не переселюсь.

— Это понятно, свой дом он и есть свой дом, — согласилась хозяйка. — Умывайся да приходи поесть.

Пока я умывалась, поднялась моя Марья, а за ней и Трезон.

— И что, снова пойдёте на весь день? — поинтересовалась последняя.

Она ещё не расчесалась с утра, и седые космы торчали из-под чепца клочьями.

— Пойдём, — кивнула я. — Не желаете ли вы поучаствовать? У нас есть для вас ведро и тряпки.

— С чего бы это? Никогда я ничего не мыла, вот ещё! — вздёрнула она нос.

— А я думаю, то, что хорошо для маркизы дю Трамбле, королевской фаворитки, сгодится и для Ортанс Трезон, вдовы служащего королевской канцелярии, — усмехнулась я.

Но она только плечом дёрнула и пошла во двор умываться, а мы с Марьей сели за стол. Меланья принесла горшок каши, поставила на деревянную дощечку, подала Пелагее большую ложку. Та принялась накладывать.

— Вы вчера тут не видели шарик Евдокии? — спросила я. — Мне ж сказали, как человеку — не терять, другого нет. А я именно что потеряла где-то. Может быть, оно и не нужно на самом деле, но — вдруг? И даже если не нужно, тогда найти бы да отдать хозяйке.

— Постойте, барыня Женевьева, здесь же был, мы вчера нашли на полу, — вскинулась Меланья.

— Точно, — закивала Марьюшка. — Ты куда его положила? — глянула она на Меланью.

— Да вот сюда, на окошко, только сейчас уж не лежит, — огорчилась девочка.

— Укатился, наверное, — вздохнула я.

Вышло нехорошо — Дуня ко мне со всем расположением, а я её ценные вещи теряю.

— Я буду пол мести, как позавтракаем, и непременно все углы просмотрю, — сказала Меланья.

— Спасибо тебе, хорошая моя, — вздохнула я.

Это мне урок на будущее — быть осторожнее и внимательнее. Потому что предмет ценный, и если на меня из-за него обидятся, то будут правы.

Трезон присоединилась к нам, когда мы уже ели, а у меня так и вовсе тарелка дно показывала. Не терпелось пойти и попробовать — не приснилось ли мне вчерашнее про воду, её добычу, нагрев и отчистку грязи бесконтактным способом. Вдруг не приснилось?

— Я с вами не пойду, — сказала Трезон. — Что-то колено заныло.

— К перемене погоды, — пожала плечами Пелагея. — Не сегодня, наверное, а вот завтра — уже может быть. Задует, похолодает.

— Тогда нам бы окна вымыть сегодня, — заметила я.

— И ступай сейчас сразу с Марьюшкой, а Меланья к вам попозже прибежит, здесь тоже пока дела есть.

И ещё какие дела — наварить на ораву народу и убрать весь немалый дом. Это у меня пусто, а тут — и лавки, и кровати, и сундуки, знай только ворочай. Поэтому я поблагодарила хозяек за завтрак, Пелагея дала нам с собой хлеба, молока и горшочек каши для ночевавших в доме мальчишек, и мы с Марьей отправились наверх.

К слову, тарелка, оставленная ночью Пелагеей, была пуста, даже огурец солёный кому-то пригодился. Тарелку Марья унесла в дом, а я задумалась — кто тут приобщился к стряпне нашей хлебосольной хозяйки. Впрочем, в моём родном мире до сих пор бытовал обычай носить еду на кладбище и оставлять там на могилках, и этим кормились и белки, и собаки, и как бы не тамошние сотрудники из числа людей. Так что…

Мальчишки переночевали благополучно, каше обрадовались, мигом её смели, и были направлены открывать ставни на больших окнах, а потом — вытаскивать вещи из маленьких комнат.

Я же вспомнила вчерашние наставления Евдокии, подошла к бочке, растопырила над ней ладони, зажмурилась и попробовала найти в себе тот источник силы, который у меня, оказывается, был всегда, и отвечал за такое вот форменное безобразие. То есть, за очень полезные вещи. Внутри ощутимо потеплело, а потом — раз! И ладони мои намокли.

Я открыла глаза и увидела, что опустила их в бочку, а бочка полна воды, ясное дело — холодной. Вот и славно.

Второй этап — воду следовало нагреть. Это тоже достигалось обращением к своему нутру, и вчера мне удавалось. Я думала о солнце, которое греет сверху, и об огне, который мог бы греть снизу, и ещё о чём-нибудь, что изнутри… и нагрела, совсем не сразу и не до горячего, но в наших условиях добыть примерно пятидесятилитровую бочку тёплой воды — уже достижение. И ведь если что, я смогу добавить температуры, правда же?

А дальше оказалось, что окна-то нам открыли, но снаружи до верху никак не достать, нужна лестница. Это изнутри мы вчера со стола мыли, а снаружи я со стола не дотянусь, и Марья не дотянется.

— Мари, ты не припомнишь, у нашей хозяйки есть лестница?

— Как не быть, есть. Во дворе лежит, у забора.

— Отлично. Алёшка, Фома, берите горшок и другую посуду, несите Пелагее, а взамен просите у неё лестницу.

Им не нужно было повторять дважды, они подхватились да и побежали. Мы же с Марьей пока взялись мыть те столы и лавки, что оставались во дворе — чтоб потом принести их в дом и красиво расставить. И Алёшка вернулся почти мгновенно.

— Матушка-барыня, ступайте к Пелагее, там вас кличут, говорят, без вас никак!

— Что случилось-то? — я бросила тряпку на стол и разогнулась.

— Да я не понял, мне Меланья сказала бежать, только чтоб тихо.

— Тебе тихо? Или мне? — рассмеялась я.

— Вовсе тихо, — вздохнул он.

Ну что ж, я крикнула остальным, что пошла к Пелагее, и вернусь с мальчишками и лестницей. Спустилась, звякнула калиткой, вошла и упёрлась в Пелагею.

— Тс-с-с, — прошептала она одними губами. — Ступай, посмотри.

Я кивнула — поняла, мол — и осторожно пошла в дом. Дверь открыта, в кухне Меланья и Фомка перепихиваются.

— Вижу!

— А я не вижу!

— Потому что ты парень, вот и не видишь!

— А ты ведьма!

И всё это, не поверите, едва слышным шёпотом.

— Женевьева Ивановна, — машет мне головой Меланья, — гляньте! Я вижу её, а Фомка — нет! И она нас будто не слышит совсем, как глухарь!

Я заглянула… вот ведь! Трезон сидела на полу, опершись на колени, и методично выкладывала вещи из моего сундука. Того самого, в котором лежали тетрадка и странная книжка. Я же протиснулась в дверь — та не скрипнула — и на цыпочках подошла. Взяла за плечо и поинтересовалась:

— И как же ваше больное колено позволило вам так удобно сесть, милая госпожа Трезон?