Я сделаю это сама

12. Знакомство с имуществом

За завтраком я спросила Пелагею:

— Скажи, а что там за разговоры о доме, который мне якобы принадлежит?

— Поедим, я кликну мальчишек — проводят, — сказала та. — Посмотришь.

— А кто в нём живёт-то сейчас?

— Да никто, — и в голосе явственно звучало что-то вроде «да кому он такой нужен».

Моё воображение живо нарисовало мне развалюху на краю деревни, в которой реально никто не живёт — с заколоченными окнами и прохудившейся крышей, И что, в таком вот мне предстоит жить? Ладно, сначала посмотрим.

После завтрака Пелагея пристроила Меланью мыть посуду, а сама и вправду пошла к забору и кликнула кого-то снаружи. Двое мальчишек лет по шесть-семь появились через несколько минут — босые, в застиранных холщовых штанах и рубахах, один белобрысый, второй рыжий.

— Здрасьте, тётушка Пелагея! — сказали хором.

— Барыню до кривого дома проводите, — ответила та.

— Эт мы мигом, — закивал рыжий. — А квасу дадите, тётушка Пелагея?

Получили квас и по куску свежего хлеба, и рыжий спросил:

— Эй, барыня, уже идём, да?

Была бы я настоящая барыня — взъелась бы на него, подзатыльник дала, или как тут у них детей воспитывают. А я только сказала:

— Идём, рыжий. Показывай. Звать-то тебя как?

— А Митькой, — сообщил он.

Также он сообщил, что лет ему семь, и что это много, потому что после зимы уже так свободно ходить по деревне не выйдет — приставят к делу.

— И к какому же делу? — мне представлялось, что такие вот дети должны в первую голову чему-то учиться, а всё остальное потом уже.

— Так сети же. Ставить пока не возьмут, а вот сушить, расправлять, чинить — непременно.

А также вынимать из лодки рыбу и чистить её, и постигать тонкости заготовки, а после — и ловли, и продажи, и всего-всего. Рыба здесь была, похоже, основным продуктом питания для всех на протяжении всего года. Хотя я наблюдала некоторое небольшое стадо, при нём был пастух — тоже мальчишка, но немного постарше этих. И уже знала, что у Пелагеи в хозяйстве, кроме двух коров, есть свиньи и куры, у кого-то, кто живёт ближе к речке, впадающей в озеро — утки и гуси, для них делали запруды. То есть — молоко, мясо, яйца. Перо и пух.

Надо ли говорить, что себя в роли владелицы коров, свиней и прочей живности я никак не представляла? Как жить-то, господи, пока вот Пелагея кормит, а что будет потом, когда она скажет — пора и честь знать?

А потом будет видно. Дом Пелагеи оказался не таким уж и маленьким — в несколько комнат, и печи — две, и огород большой, и хозяйство немалое, как она управляется вдвоём с Меланьей, я только диву давалась. Конечно, встают до зари, ложатся по темноте, и весь день крутятся. И девочка уже сейчас, в свои четырнадцать, или сколько ей там, хозяйка отменная, замужем не пропадёт.

Другие дома в деревне выглядели очень по-разному — и маленькие, и побольше. Я зацепилась взглядом как раз за маленький, но очевидно — ухоженный, такой — тоже с вышитыми занавесками, резными наличниками, навес над крыльцом тоже резной, красота — когда меня окликнул рыжий Митька.

— Гляньте, барыня, вон кривой дом!

И показывает куда-то за мою спину.

Я оглянулась — что? Вот это?

Передо мной возвышался… весьма большой дом. В два этажа, и ещё с какой-то мансардой наверху. На улицу выходили ворота с навесом от снега и рядом — калиточка, небольшая, закрытая. Впрочем, кажется, закрытая на задвижку, то есть — можно открыть и войти.

— Вот сюда, правильно? — спросила я у мальчишки Митьки.

— Сюда-сюда, барыня, всё туточки! — ещё и пальцем на калитку показал для уверенности.

— А почему же он кривой? — не поняла я.

Потому что дом был нормальный прямой, нигде не покосился — на первый взгляд.

— Так кто ж так строит! — сообщил мальчишка.

И был таков, только пятки босые засверкали. А я переглянулась с Марьей. Вообще да, дом выше и шире соседних, и участок под ним немалый, и постройки какие-то виднелись тоже. Кто-то строил с размахом.

— Идём, да? — тихонько сказала она, причём — не на том языке, на каком все они тут говорят.

И я этот язык, судя по всему, отлично понимала. А ответить смогу?

— Идём, — сосредоточилась, кивнула.

Вышло, ура. Да, если мы с ней вдвоём и рядом нет никого из местных, то совершенно нормально, что мы и говорить должны так, как привыкли.

Я отодвинула деревянный засов и вошла. Внутренний двор зарос травой — вроде мне говорили, что дом уже три года, как без хозяина. За три года ой сколько с домом могло всякого случиться!

Мы прошли через двор, я поднялась по ступенькам и дёрнула на себя дверь. Дверь заскрипела и открылась — в небольшие сени, только одному и стряхнуть снег с валенок, так мне подумалось.

Чёрт побери, а что я тут буду носить зимой? И не только я, а Марья тоже? Я очень сомневалась, что в принадлежащих Женевьеве трёх сундуках лежат шубы, шапки, пуховые платки и тёплые сапоги. Так, не забыть поговорить с Пелагеей.

А дальше мы вошли… в темноту. Ну конечно, ставни-то закрыты.

— Пошли окна открывать, ничего ж не увидим, — вздохнула я, понадеялась, что на правильном языке.

Дверь подпёрли камушком, которых на дворе было — не счесть, чтобы проветривалось. Ну да, это плодородная земля здесь, наверное, редкость, а камней всякого вида — сколько угодно. И пошли вытаскивать тяжёлые доски из скоб, на которых они держались. Ничего, вдвоём справились. Три окна с одной стороны от входа, три с другой. И опа — сюрприз!

В отличие от других домов в деревне, этот глядел на улицу застеклёнными окнами. У других стояло что-то попроще — наверное, слюда. Тут же всё, как надо — окна, рамы, и вроде даже что-то открывается. Можно будет нормально помыть.

Теперь уже внутри удалось что-то разглядеть. Прямо с улицы мы попали в изрядно просторную комнату, заваленную какими-то лавками, криво сколоченными остовами столов и досками, которые, наверное, можно положить сверху. И большая печь посередине. Что тут, обеды давали, что ли?

— Какой хлам, господи, — простонала Марья.

— И главное, что ничего другого нам взять неоткуда, понимаешь? — вздохнула я.

Посерединке между двумя частями свалки мебели была расчищена тропинка — мимо печи, куда-то в глубину дома. Мы пошли, что нам оставалось делать?

За этой комнатой, большой и квадратной, нашлись ещё четыре. Здесь не было ставен на окнах, или их не закрыли, и мы видели весь этот хаос и разруху просто отлично. Три очевидных спальни — с добротными деревянными кроватями. На одной кровати лежала, не поверите, перина, только её кто-то разодрал, и пухом пополам с перьями, пылью и мелким мусором была завалена вся комната. В двух других не лежало никаких перин, зато имелись сундуки. И нам вдвоём даже удалось приподнять крышку у одного из них — что же, какая-то ткань, сапоги, глиняные миски, и запах плесени.

Четвёртое помещение оказалось кухней. Ещё одна печь, в стене между кухней и соседней спальней. Чуток дров рядом на полу — бли-и-ин, это ж ещё о дровах думать! Сейчас-то лето, а потом как?

У окна рабочий стол, никакой посуды, надо думать, не сохранилось, раз тут — заходите, люди добрые, берите, что понравится. Печь грязнущая, её бы помыть и побелить, перед тем, как что-то тут вообще готовить. Окно неимоверно грязное. Впрочем, куда оно у нас смотрит? На север? А откуда тут ветер дует? Не с той ли стороны?

— Какой кошмар, госпожа Женевьев! Тут невозможно жить, совершенно невозможно, — причитала Марья.

Мари Кто-то-там она, надо полагать.

Возле входа на кухню мы увидели лестницу наверх — очень крутую, забираться сложно, особенно в длинных юбках. Только вцепившись в перила. Мы вцепились и забрались.

Там были ещё комнаты, в них не сохранилось никакой мебели, и они не отапливались никак. Всё понятно, летний вариант. Или недострой. Тьфу ты, даже балкон прилепили, умельцы. И вышли мы с Марьюшкой на тот балкон… что ж, в старой жизни я бы такой вид с балкона за большущие деньги продала. А тут — кому он нужен, понимаете ли. У всех у них эти виды перед глазами с рождения, наверное, или нет, но всё равно примелькались. А дом стоит пустой и ветшает.

— Пошли вниз. Сейчас эти площади всё равно не освоим, никак, — махнула я рукой.

Я вспомнила, что из кухни была ещё одна дверь, и хотела посмотреть — что за ней? Чёрный ход? Ещё один сени? Кладовая? Открыла с трудом, глянула… и обомлела.

Понятно, что везде, где заводятся люди, они начинают производить какой-то алкоголь. И тут перед нашими глазами предстала какая-то база самогонщиков, иначе не назовёшь. И эти паршивцы озаботились стеклянной посудой — интересно, на корабле привезли, или как? В разных бутылях по всей небольшой комнатке стояли, настаивались, бродили разные жидкости, на перевёрнутом ящике в углу рядком поставили мелкие баночки — с мёдом и чем-то ещё, и какими-то добавками. Дух стоял соответствующий, бедняга Марья закрыла рот ладонью и убежала обратно, туда, откуда мы пришли.

А я двинулась через это всё к следующей двери. За ней нашла ещё один выход на улицу через сени, и сени здесь имели расширенную версию — сбоку пристроили ту самую кладовку. И в ней-то, судя по запаху, уже не просто бражка выстаивалась, а явно что-то сдохло — в общем, я зря открыла ту дверь. Хорошо, успела выскочить наружу, и вывернуло меня уже там, на травке.

Вашу ж мать, выругалась я про себя. И ещё добавила. И что, вот это — отныне моя собственность?

О нет, я понимала, что привести в божеский вид можно любой дом. Я не увидела там ни гнилых полов, ни прохудившейся крыши — впрочем, это в дождь нужно проверять, в хорошую погоду я не пойму ничего. Но у меня нечего вложить в эту модернизацию и реконструкцию, нечего! Это дома я могла распоряжаться некими активами, и понимала, сколько, когда и откуда ко мне придёт, на что я могу рассчитывать и что смогу сделать. А тут что? Ни-че-го. Совсем.

Да пропади она пропадом, вся эта здешняя жизнь, и вся эта Поворотница, и все её обитатели! Я не осилю вот это до холодов, я просто не понимаю, как это. Не хочу и не буду!

— Ой, госпожа Женевьев, там такой ужас! Ой, вы что, плачете? Да что такое-то, вы ж никогда не плакали! Только совсем в детстве! — Марья тоже выглядела не самым лучшим образом — бледная до зеленушности.

В детстве, сказать тебе правду, я от каждой разбитой коленки ревела. Это потом уже научилась в себе держать. А сейчас — не считаю нужным, вот.

— Знаешь, Мари, я должна признаться тебе в страшной вещи, — прохлюпала я носом.

И если я сейчас этого не скажу, я тресну, лопну, и ещё не знаю, что со мной сделается.

— Что такое, госпожа Женевьев? — ну вот, напугала человека.

— Только не здесь, мало ли. Пойдём внутрь. Туда, где…

— Где не пахнет, да?

— Да.

Мы обошли дом, зашли с парадного входа, я села на перевёрнутую лавку и сказала:

— Мари, я мало что помню. Я помню, как меня зовут, я помню лицо сына. И нашу дорогу на корабле немного помню. И всё.