Я сделаю это сама

13. После пожара

Я проспала тогда ночь, день, ещё ночь и утро. Снаружи бушевала буря — с невиданным ветром, так мне рассказывала потом Марья, и волны по морю гуляли страшные, с дом величиной, и огромные лиственницы гнулись, будто тонкие тростинки, и лил ледяной дождь, к ночи сменившийся снегом. Правда, местные не обратили на всё это никакого внимания, просто сидели по домам, да и всё. Что вы хотите, сказали они, осень. Зима скоро, да и всё. Когда я открыла глаза, то увидела пробивающийся из-под занавески солнечный луч — отшумело, отгремело, и вышло солнце.

Снег стремительно таял — слава богу, что тает, потому что у меня снова разруха. И в жизни, но это как бы понятно, и в доме. И надо идти и смотреть, что там вообще как.

— Женевьева Иванна встала! — обрадовалась Меланья. — Марьюшка Яковлевна, идите сюда скорее, встала, сама встала!

Я сгребла в охапку Меланью, чем очень, кажется, её удивила. И потом так же — Марьюшку. Марья же чуть не плакала.

— Ох, живы вы, госпожа Женевьев, живы. А то целительница-то вчера смотрела так сурово, говорила — если сегодня не очнётесь, то дело плохо. И Трезон ей выговаривала, что она не справляется. А вы очнулись!

— А я очнулась. На Трезон всем забить, не нужно её слушать. Что там наш дом?

— Стоит, ох, стоит. Наверное, вам отдохнуть надо? Не надо туда сегодня?

— Надо, Мари, надо. Где наша Пелагея?

— Во дворе хлопочет, парней чем-то заняла. А сынки её поутру на рыбалку отправились. Сказали — отдохнули вчера, а к свадьбе надо не только мясо, но и рыбу тоже, какая свадьба без рыбы?

Ох, точно, у них же тут ещё и свадьба. До той свадьбы нам бы съехать отсюда.

— А скоро ли свадьба?

— Говорят — после Покрова.

— Я что-то дням счёт потеряла, долго ли ещё? — когда тут у них Покров?

— Десять дней и ещё два, — откликнулась Меланья.

Ну вот тебе, Женя, то, что называется временнЫм фактором. Получи. По-хорошему, через десять дней и ещё два тебя тут быть уже не должно. И людей твоих, и твоего имущества.

— Ну и хорошо, — кивнула я. — А сейчас бы мне поесть, да пойти посмотреть — что там мне оставили.

— Да неплохо оставили, — улыбнулась Меланья. — Как стоял дом, так и стоит. Спасли вы его, вы и Евдокия Филипповна.

О, точно, ещё ж кто-то прицельно заливал пожар, видимо — она. Хорошо, когда есть маги, ведьмы и кто тут ещё у них бывает. У нас-то в таком случае могла выгореть вся деревня подчистую, если б не организовали цепочку людей с вёдрами до берега. И в наше время нет-нет, да жгут деревянные памятники архитектуры в центре города. А в такие вот древние времена и весь город выгорал, случалось, кроме немногочисленных каменных зданий.

Меланья уже хлопотала у печи и накладывала мне в миску кашу, и оладьи — свежие, пышные, и наливала чай — с чабрецом и мятой, как я люблю, и бруснику из бочки накладывала, и мёдом поливала. Ну прямо сказка, не завтрак. Пелагея заглянула, убедилась, что я жива, и пошла дальше по своим делам. Трезон шныряла где-то по деревне.

А после завтрака я оделась, завязала в крохотный хвостик отросшие уже волосы, надвинула на лоб чепец, да и пошли мы с девочками. Меланья радовалась, что снег растаял, а не остался лежать, Марья изумлялась — как лежать, ещё ж только самое начало месяца октября. А я думала про себя — да, здесь, наверное, зима в октябре. И до мая, не иначе. Ничего, мы справимся, мы переживём. Мы всё успеем. У нас получится.

Ближняя к Пелагее калитка осталась цела, и забор с этой стороны цел. Следы пожара были видны уже внутри, в ограде, ближе к дому, справа, там, где остатки сгоревшего сарая. Баня уцелела, и дровяной сарай — тоже. Верхнему забору не повезло, и обгорелые доски бодро разбирали наши самогонщики — Дормидонт и Севостьян, и им помогали двое незнакомых мне парней. Стоп, вроде ж я их где-то видела?

Пригляделась и вспомнила, где видела. В церкви, на службе. И взглянув на лица, я поняла, что они могут быть только сыновьями отца Вольдемара, никак иначе. Глаза такие же, серо-зелёные, и носы такие же, и кудряшки надо лбом. Только у священника волосы седые, а у этих молодцов — золотистые. Молодые копии важного человека всем своим видом кричали о том, что в юности тот человек был возмутительно хорош.

Один из молодых и прекрасных как раз меня и увидел.

— Глянь, Дормидонт, барыня пришла.

— Матушка! — вскинулись оба, только что не на колени попадали.

Парни же просто поклонились — низко, уважительно.

Что ж, мне тоже не трудно — поклонилась, поздоровалась.

— Что тут у нас, рассказывайте, — я кивнула на забор.

— Да что, видишь же, матушка, кладовая сгорела, и забору тоже досталось, — вздохнул Дормидонт. — Но мы сейчас горелое разберём, кучкой сложим, его потом в печь можно, да слетаем мигом до лесу, поищем там брёвна новые на забор. Сухостоя хватает, найдём. Главное — дом цел!

В этом я с ним была полностью согласна — главное, что дом цел. Я кивнула, вошла с чёрного хода, осмотрелась — вроде всё на месте. Да, если бы вспыхнула наша импровизированная винокурня — мало бы не показалось, с самогонкой-то. Не потушили бы даже магией.

Вонь никуда не делась, и к ней примешался запах гари — ещё бы, куда теперь без него. Я оставила наружные двери открытыми — пусть проветривается.

Дошла до большой залы, оглядела — вроде всё на месте. Выдохнула, села на лавку, что-то мне в той лавке не понравилось. Я пригляделась, провела пальцем по поверхности… вашу ж мать!

Всё, абсолютно всё было покрыто гарью, копотью, тонким слоем чёрной пыли. Как после нормального пожара, а что вы хотели, называется.

Да чтоб…! Это ж теперь всё снова мыть, всё-всё-всё! А не вымоем — будем этой копотью дышать. Эх, опыт есть — и на работе бывало, что загоралась проводка. И давным-давно, вскоре после свадьбы, сняли мы с Женей квартиру, и накануне переезда я пришла там прибраться немного. И тоже вот так провела пальцем по стенке… а стенка-то чёрная. И поняла я, что завтра мне уже ночевать в этом вот всём, и если я это сейчас не вымою, больше некому. Потом уже узнали, что в квартире снизу был пожар, хозяева нашей квартиры что-то отмыли, а что за мебелью или под ковровым покрытием — так оставили. А потом мебель вывезли… и вот. Мыла я тогда до середины ночи, но то была маленькая хрущёвка, а тут — здоровенный дом!

Я встала и громко сказала всё, что думала. О моей здешней жизни, о её материальном уровне, о здешних сволочах, которые подожгли дом, и о том, что мне теперь всё начинать всё равно что сначала. И плащи тут лежали, сушились, и сапоги, и кое-что ещё…

Была бы моложе — наверное, села бы и заплакала. А сейчас слёз не было, была злость, невероятная злость. Ту злость я наружу и выпустила, потому что дай мне сейчас в руки виновника — отхлестала бы по голове и по щекам, и это самое малое. Ещё бы за шиворот взяла и головой бы об стенку. Не жаль. Потому что… нельзя так потому что, вот.

— Ничего себе ты умеешь-то, — восхищённо проговорила Ульяна сзади. — Неужто королю во дворце так же предъявляла?

Против воли я рассмеялась. Потому что представила картинку — такой весь из себя король, пузатенький, из сказки, в горностаевой мантии, белой с чёрными хвостиками, сидит на золотом троне, а я перед ним стою вся такая в платье придворном, которое в сундуке, в парике и бриллиантах, и говорю вот эти самые слова.

Мы посмеялись вместе, и стало проще, вот честное слово — проще.

— Ох, Ульяна, это ж теперь всё сначала.

— Ничего, справимся! Руки-то целы, ноги тоже, да и голова на месте. Значит — справимся!

Она говорила верно, да и вариантов нет. Значит — приступаем. Позвать в бочку воды…

— Госпожа Женевьева, идите сюда скорее! — позвала меня Марьюшка снаружи.

Что там ещё случилось?

Я вытерла мокрые руки, подхватила юбки и пошла наружу, где увидела некое форменное нашествие.