Я сделаю это сама

10. Казнить нельзя помиловать

— Спаси, господи, неумелых и неразумных, — вздохнул отец Вольдемар. — Дормидонт! — позвал громко, так, что эхо по коридору загуляло. — А ну немедленно сюда!

Шаги послышались в коридоре, и вскоре вся фигура плешивого самогонщика обозначилась в дверном проёме.

— Здесь я, отче, — вдохнул он.

— А здесь, так держи ответ, а не беги, куда глаза глядят, — сурово сказал священник.

И тут до меня дошло, что отец Вольдемар заставляет отвечать себе ровно так же, как я — перед тем. Только у него, похоже, и силы, и опыта поболее будет. Вот его и слушаются беспрекословно, и уважают. Я тихонько вздохнула. Ну да, пришла баба и раскомандовалась. Проходили, знаем.

— Что у тебя к нему, Женевьева Ивановна? — и смотрит-то остро, видимо, тоже хочет правды и немедленно.

— Сами видите, — пожала я плечами. — Хотела узнать, кто тут у меня хозяйство завёл, а оказалось, что вопрос-то не только в хозяйстве.

— Не только, — тихо вздохнула Ульяна.

Марья и мальчишки просто молчали и таращились на происходящее.

— Значит, начнём с хозяйства, с ним попроще. Дормидонт, Севостьян. Становитесь и как на духу говорите: что в доме брали, какой ущерб чинили, за что с вас должно спросить.

Те вздохнули, переглянулись, Дормидонт встал рядом с приятелем, и начали говорить.

— Ну это, заняли покой без спросу.

— Но тут никого не было, в самом деле не было, ей-богу!

— К печи ходили, ибо перегонять-то как.

— Утварь брали — крынки да чугунки.

— Четверти-то наши, Демьян Васильич нам и ещё о том годе привёз издаля.

— И прочее потребное для нашего дела тоже не здешнее, старому Лису оно без надобности было, он винище своё кислое попивал да радовался.

— А сапоги мы не брали.

— И даже не думали.

— Это Валерьян Синюха, он тут толокся, всё хотел, чтоб мы его в долю взяли, а нам самим мало.

— Мы ему так и сказали — проваливай, без тебя рук хватает.

— И ещё — проспись сначала, потом к добрым людям в компаньоны набивайся.

— А он ведь не просыхает, он потому к нам и пошёл, чтоб себе всегда выпить иметь без затруднений.

— Но мы ему сказали, чтоб проваливал.

— Он и отвалил себе. И больше не возвращался, но сундуки после него пустые стояли.

— И ещё он как-то ночью сюда ходил, мы видели.

— В последний раз не так давно, пару седьмиц тому.

— И не признался, что тут делал.

— А мы-то уж спрашивали, так спрашивали. Но он молчал.

— А потом сказал — мол, не ваше свинячье дело, что ему тут надо.

— А куда не наше-то, раз с нас теперь спрос?

— Ещё как наше.

— Вот и всё, а больше и не знаем ничего.

— И пойти нам некуда. Кума с таким делом на порог не пустит.

— Можно подумать, твоя Лукерья пустит, ага, держи карман шире.

— А беленькая-то всем нужна, чай, лучше своя, чем привозная.

— Привозной Петруха Сомов по весне отравился.

— И богу душу с того отдал.

— И даже солдаты из крепости нашу беленькую уважают, всегда заходят и спрашивают — есть ли на продажу.

— А как не быть-то, есть.

— И вот. А что теперь как, мы и не знаем.

И стоят оба такие, руками разводят. Зайки, мать их. Пушистые. А если бы не генерал, то что, меня бы тут сейчас не было? Старичок-бурундучок сказал, что мне позволили по земле ходить, а могли бы не позволить? Женевьева утонула бы здесь, я — там. И всё? Или утонула бы только я, а Женевьева сидела бы тут? Если бы генерал её спас?

Но оставлять попытку убийства безнаказанной нельзя.

— Не всё сказали, — я сощурилсь и оглядела обоих.

— Не всё, — согласился со мной отец Вольдемар. — Говорите, болезные. Хуже уже не будет. Содеянного не воротишь, но покаяться и отмолить можно. Узрит господь раскаяние — и простит. И Женевьева простит, если поступите верно.

Мужики только того и ждали. Повалились на колени передо мной оба.

— Матушка-барыня, прости!

— Прости дураков, испугались мы сильно, не ведали, как быть.

— Но господь тебя спас, и ты нас спаси.

— Отслужим, верой и правдой отслужим!

— Исполним всё, что скажешь.

— Пока сама нас не отпустишь, не уйдём.

— Только не вели пороть и казнить.

Я глянула на священника.

— А что, если я велю пороть и казнить, кто-то это сделает? Что-то я тут не видела ни старосты, ни головы здешнего, ни какой другой власти.

— Старосты и нет, не завели. И власть здесь над нами в первую голову божеская. Но сама знаешь — до бога высоко, до царя, то есть до царицы, далеко. Вот сами и справляемся. Но если ты решишь — позовём солдат из крепости, они смогут и выпороть, и казнить.

Ну да, ну да. Генерал уж наверное сообразит, как всё это следует делать. Если у них тут убивают вот за такое, так если поймали, то и казнят в ответ тоже не особо задумавшись.

— Не вели звать солдат из крепости, матушка-барыня!

— Некому деток малых кормить, и жена хворая!

— И у меня детки малы ещё, и жена не справится!

— Некому будет их одеть-накормить, уму-разуму научить!

Эти-то научат, конечно.

— Значит, слушаем, — начала я как могла сурово. — Господь рассудил так, что я осталась жива. Значит — будете служить в моём доме, выполнять, что скажу. Работы тут — сами видите, край непочатый, а зима на пороге. Покаяние, какое следует, вам назначит отец Вольдемар, и вы его исполните. А позвать солдат я всегда успею.

Отец Вольдемар спрятал в бороду усмешку.

— Слышали? Благодарите.

Благодарили оба бестолково и истово.

— И ещё, — я снова уставилась на обоих. — Беленькая всем нужна, мне тоже. Сколько нужно — будете отливать.

— Будем матушка-барыня, будем.

— И беленькой, и брусничной, и медовую непременно попробуйте.

— Это не ваша заморская кислятина, это честная водочка.

Сзади рассмеялась Ульяна — мол, попробовали, знаем. Не возражаем.

Я понадеялась, что не оказалась по местным меркам слишком милосердной. Но играть злющую барыню, которая всех бьёт направо и налево, мне не хотелось. Да если честно, не умею я казнить. И приговаривать к казни не умею тоже. Раньше не доводилось. Я умею договариваться, если есть на то хоть малейшая надежда, и увольнять, когда той надежды уже нет.

Впрочем, если сочтут мягкотелой — то ещё придётся научиться. Тьфу.

— И теперь я хочу послушать, кто такой Валерьян, — я по очереди глянула на обоих. — И почему он Синюха.

— Так не просыхает ведь. Да тут живёт, за два дома, — сказал Дормидонт, ощутимо повеселевший.

— Мы его тебе, матушка, враз приведём, сама посмотришь, — подхватил кудрявый Севостьян.

— Дрянной человек, вот-те крест!

— С Валерьяном поговорим, деваться некуда, — согласилась я. — Но сейчас — живо наводите мне тут порядок! И у меня есть для вас дело, вот прямо чем скорее, тем лучше.

— И ко мне сегодня чтобы зашли, — сурово сказал отец Вольдемар. — И ты бы зашла, — на меня он глянул ничуть не менее сурово.

— Зайду, — не стала я спорить.

— Матушка, мы того, всё сейчас спроворим, дай только срок, не гневайся, — пробормотал Севостьян.

— Вперёд. А у нас ещё дел по самое горлышко.

И я повернулась и пошла — потому что дел и вправду ещё было много, а времени уже — и того больше.