Я сделаю это сама

4. Как приличная женщина

Дальше было как-то круто — Марья подхватила мою вторую руку, и вдвоём с мужиком они живо доставили меня в дом. Там уже мужик что-то буркнул под нос про дурное воспитание, а Марья повела меня в комнату с лежанкой.

— Одевайтесь, госпожа. Потом будем есть. Потом разговаривать, — вздохнула она.

— Вот послушала бы твою ближнюю, разумная она, — мужик зыркнул глазами и ушёл во двор.

— Кто это? Чего это он тут без стука входит, глазами зыркает и командует?

— Так это здешний святой отец.

— Чего? — вот только ещё святых отцов мне не хватало.

— Он самый, — закивала Марья. — Он вчера приходил, когда вы в беспамятстве лежали, и молился за ваше здравие. И Пелагея с девочкой вместе с ним.

— Девочка Пелагее не дочка? — удивилась я.

— Нет, сиротка приёмная. С её родителями что-то произошло зимой, я не поняла, что. Но их больше нет, и Пелагея её взяла. Её мать Пелагее какая-то дальняя родня. А у Пелагеи дом большой, а все дети — где-то.

— Хоть живы?

— Вроде да. Только мужа нет.

— И то хорошо, что живы.

— Да. И она вчера звала к вам женщину, та живёт где-то тут совсем в лесу, одна, и знает травы, и не только, может и целитель, я в щёлочку видела, как она с вами сидела и кончиками пальцев вашей головы касалась. И сказала — если вы сегодня днём не проснётесь, звать её ещё раз.

— Постой, а деньги?

— Какие деньги?

— Ну, за осмотр и лечение? — или не деньги, но что-то ещё.

— У них с нашей хозяйкой какие-то свои счёты, Пелагея только рукой махнула, а та сказала — сочтёмся после, если уже не сочлись. И ушла, темно уже было, поздно.

Марья говорила, и одевала меня — во что-то дивное. Я не сопротивлялась — нужно же понять, что вообще происходит.

Мне, чтоб прилично выглядеть по местным понятиям, полагались чулки — тонкой вязки, светло-серые с красными стрелками, на ощупь мягкие, будто новые. Юбка из тёмно-бордовой шерстяной ткани, такой же жакетик — да не просто так, а жесткий, будто у него косточки внутри. Я осторожно потрогала — а и правда, косточки. И ещё косыночка — закрыть вырез рубахи, её Марья приколола спереди к жакетику, а сзади заправила внутрь.

На ноги мне надели башмачки — вот не подберу другого слова. Мягкие, кожаные и очень удобные. На шнурках, Марья те шнурки завязала.

Дальше она расчесала мои космы непонятной длины — я недели две не могла собраться и записаться к парикмахеру, подстричься и покраситься. И на яхте старалась лишний раз в зеркало не смотреть — чтобы не встречаться с тем чудовищем, которое глядело на меня с той стороны. И думала, что вот вернёмся в город, и там я сразу же и в парикмахерскую, и ногти сделаю, и к косметологу, и на педикюр. А пока — концы отросли, и уже вовсе не блондинистые, а тёмные, как у меня от рождения и было. Только вот седеть я начала в последний год, и не придумала ничего лучше, как стать блондинкой — вдруг седину меньше видно будет? Ну что, если следить, то и не видно ничего, а если, как я сейчас — то люди шарахаются, проверено.

Но Марья не высказала никакого удивления, зачесала волосы, водрузила на них чепец с рюшкой, и завязала его сзади на шее. Я потрясла головой — вроде держится, не спадает. И то ладно.

— А… зеркало у нас есть? — спросила я Марью.

— Как не быть? — та метнулась за шторку, там что-то искала, потом принесла зеркало.

Мамочки, да это ж музейный экспонат! Оправа филигранная, похоже — серебряная, на обороте вставка вроде эмалевой, нарисована важная дама с длинными волосами и расчёской. Ладно, я ж не за этим попросила, я ж на себя хотела посмотреть.

Ну что — посмотрела. Нормальная обычная я. Только синяки под глазами стали ещё больше, нос заострился, губы обветрились.

Оглядела всю себя — как в каком-то костюмном фильме. Что к чему? Я не понимала ничего, а мало что я так не любила, как что-то не понимать. Нужно спрашивать эту Марью, что вообще происходит, да только… не сейчас, что ли.

За дверью слышались голоса, звенела посуда. Пахло едой, и мой голодный желудок громко заурчал. Тьфу ты.

— Пойдёмте, госпожа, — Марья уже забрала у меня зеркальце и куда-то его пристроила. — Обед готов, и пахнет-то как вкусно, вас, думаю, и при дворе такой вкусной рыбой не кормили.

При каком ещё дворе? Ладно, разберёмся.

Ходить в длинной юбке оказалось непривычно. Пришлось подхватывать и придерживать. В последний раз я надевала длинную юбку на позапрошлый новый год, что ли — там было такое платье, узкое, как перчатка, с голой спиной и очень длинное. Но в нём я так не запиналась, и ещё ж на каблуках, а у этих чудо-башмачков каблуков не было.

Мы выдвинулись в комнату с едой, и оказалось, что там ждут только нас. За столом уже сидели чёрный мужик и госпожа Трезон, девочка Меланья раздавала хлеб и ложки, а Пелагея большим деревянным черпаком разливала уху. Мужику, потом остальным.

Я сначала наморщила нос — потому что с костями, с головами и плавниками — но запах был таков, что хотелось всё съесть вместе с головой.

— Чего смотришь, садись, — кивнула на лавку Пелагея, и мы обе сели.

— Вот теперь ты уже похожа на разумную женщину, дочь моя, — произнёс чёрный мужик, и это явно относилось ко мне.

Госпожа Трезон фыркнула — видимо, это обозначало всё, что она думает о моей разумности. Но её пока никто тут ни о чём не спрашивал.

— Ну так сами видели, отче, как вниз головой полетела и воды нахлебалась, — вздохнула Пелагея. — Некоторые после такого и вовсе не помнят, как их зовут да кто они.

Недостаток кислорода? Или как это ещё называется? В общем, если мозг не питать кислородом, там же что-то необратимо изменяется, правда? И у меня того, изменилось? Что я перед собой всё вот это вижу?

А потом оказалось — не только вижу, но ещё и ощущаю, потому что уха была из серии — ум отъешь. Правда, сначала все уселись, потом чёрный священник прочитал молитву — похоже на Отче Наш, только как-то немного не так, я пока не смогла уловить различий. И язык не старославянский, кажется, или не церковно-славянский, с другой стороны — что я знаю хоть об одном, хоть о втором? Ничего. В универе у меня была только латынь, и ту я благополучно позабыла за давностью лет в смысле правил грамматики и всего такого.

После молитвы уже стало можно приниматься за еду, и весь немалый чугунок ухи был съеден без остатка. Все косточки обсосали, все головы разобрали и съели из них всё, что подлежало съедению хоть как-то. Бульон у ухи был вкусный и прозрачный, морковка с крупой и корешками — отлично уварились, зелень оказалась удивительно к месту, а хлеб — совсем свежий, будто недавно выпеченный.

В общем, покормили меня очень вкусно.

А по завершению, так сказать, трапезы священник дождался, пока Пелагея с Меланьей уберут со стола, смахнут в миску крошки и разольют по глиняным чашкам прохладный ягодный морс, и потом только спросил:

— А вот теперь я бы послушал, дочь моя, что ты расскажешь о своём прошлом, своей жизни и о том, как ты здесь у нас очутилась. И что собираешься делать.