Я сделаю это сама

13. Воспоминания

— Значит, та целительница была права, и вы всё позабыли, — вздохнула Марья-Мари.

— Да. Я совсем не понимаю ничего. Где мы, почему мы здесь, как мы тут оказались. Где мои родные — должны ж они быть. Где мой сын. Что я такого вытворила, что меня сюда сослали.

— О нет, — горько усмехнулась Марья, — это называется — пожаловали владения. Вот этот дом, я так понимаю. Надо в бумагах точно посмотреть.

— У меня есть бумаги, да? — ну вообще по идее должны быть.

— Конечно, есть! вы не спрашивали, вот я и не давала. Сейчас, мигом достану, — и она взялась за висевший на поясе мешочек, и принялась там что-то искать, потом нашла сложенную в несколько раз бумагу и протянула мне.

Я развернула лист. Красиво, что. Чернила, золочёный орнамент — королевская канцелярия, печати с коронами и какими-то непонятными штуками, сколько их? О, девять. И текст о том, что маркиза Женевьев дю Трамбле, вдова Антуана-Мориса дю Трамбле, дочь Жана-Фелисьена де Рьена, читай — теперь я, признаётся свободной от всех выдвинутых обвинений и награждается земельным владением в месте, именуемом Тихая Гавань. Она может пользоваться землёй, строениями на ней и доходами с них по своему разумению до самой смерти, но не может передать их по наследству. Людовик, король. Миленько. И где он, тот «Людовик, король»? Чует моё сердце — далековато отсюда.

— Чудесно, — я встала и глянула в окно. — Не могу вообразить, какие доходы тут можно извлечь. Было бы проходное место — можно было бы устроить гостиницу. А тут, простите, задворки мироздания. И здешние жители не похожи на тех людей, кто имеет большие доходы и готов ими делиться. Издеваются, короче. И что, я должна кому-то показать эту бумагу? Чтобы меня занесли в какой-нибудь реестр здешних землевладельцев? Или как?

— Не знаю, госпожа Женевьев. Даже и представить не могу, о чём это вы.

— Кто главный в деревне? Мэр какой-нибудь, или кто тут у них вообще? Сельский староста?

— Вообще командует отец Вольдемар, вы его видели. Когда вы после службы упали и побились, он сначала пришёл быстро и помогал вас поднять, и грозил кулаком, говорил, что когда дознается, кто это сделал — то одно только мокрое место от того человека останется. Так говорил, что все поверили, да и болтают, что рука у него тяжёлая. И потом к Пелагее молиться за вас приходил и повторял, что строго спросит — кто это мог такое вытворить. Что люди здесь не агнцы, но и не совсем заблудшие, понимать должны. А ещё есть уважаемые люди, их тоже слушают. Например, есть почтенный торговец господин… у него такое трудное имя, я никак не выговорю. Ва-силь-чи-ков. Он живёт неподалёку от Пелагеи. И живо интересуется вашим самочувствием.

Ох ты ж божечки, интересуется самочувствием. А с какого, простите, рожна?

— Скажи, а почему мы их, ну, понимаем? Не должны ведь?

— Вы и это забыли? — вздохнула Марья.

— Выходит, так.

— Нас подвергали магическому обряду, его проводил учёный маг из Академии. Всех, кого сюда отправляли. И нас, и Трезон, и господина генерала, и его ближних.

Ох. Учёный маг из Академии. Где-то есть Академия. Что у них ещё есть? Или тут-то, как раз, ничего нет? Кроме деревни, озера и тайги?

— Так, а что мы знаем про господина генерала?

— Он знаком с вами по двору. И он вас сильно не любит. На корабле хмурился и отворачивался, если вам доводилось там встречаться, а доводилось всё время, места ж мало. Мы не поняли, никто не понял, почему он взялся вас спасать.

— Спасать?

— Из воды вытаскивать. И потом ещё сушить, магической силой. Сказал — иначе вы замёрзнете и умрёте, очень уж вода холодная.

Вода как вода, но неприятно, конечно. Может быть, если бы я умела плавать, было бы проще?

— Не любит, значит, сильно, и не дал умереть. Как это — живи и мучайся, да?

— Наверное, — вздохнула моя Марьюшка. — Вы ведь раньше были знакомы, вы не могли его чем-то обидеть?

— А должна была? — не поняла я.

Увидела огромные сомнения на лице и грозно произнесла:

— Мари, пожалуйста, говори — как есть. Что я такого натворила… раньше, — я чуть было не сказала «в прошлой жизни». — До всего этого вот.

Она смотрела — и не верила.

— Вы… в самом деле не помните?

Вот ведь, и как её убедить?

— Не помню, — сказала я как могла весомо. — Но мне кажется, что кто-то помнит, и очень хочет отыграться за какие-то давние обиды.

— Да кто здесь вас знает-то, никто, — вздохнула она.

— Как же? Вот генерал, как мы выяснили, знает. Наверное, он прибыл не один? Ты говорила — с ближними. Наверное, они тоже знают. Трезон знает.

— Она подлая, — прошипела Мари, — её приставил к вам кардинал, чтобы она за вами шпионила!

Так-так, интересно.

— А что у нас за кардинал? — прямо какой-то роман Дюма нарисовался.

Кардинал и его отважная шпионка. Только шпионка стара, дурна собой и весьма неприятна характером. И не делает ровным счётом ничего, чтобы выглядеть лучше.

— Кардинал Фету. Он был приближённым его величества, старого величества. И остался при новом величестве, его сыне.

Величество старое и новое. Чудненько. А что там ещё?

— Министр? Советник?

— Да, министр. При старом короле он вечно боролся с вами, потому что хотел единоличной власти, а при новом вы уже были в Бастионе, и бороться с вами не надо было. Но он всё равно не успокоился, пока вас не сослал.

Так, вашу Машу.

— А я была — кем? — и взглянуть попристальнее.

— Фавориткой его величества, — пожала плечами Марьюшка.

Я произнесла про себя то, чего фаворитки не произносят. И вообще приличные женщины не произносят. Мужики здесь, я слышала, вполне матерились в некоторых случаях, а женщины вроде нет, но это я просто в женских взрослых компаниях пока не бывала.

— И настолько фавориткой, что господин министр боролся со мной за власть и влияние на короля?

— Конечно, — сообщила Марья, как о чём-то, само собой разумеющемся.

О господи. И что, от меня ждут чего-то такого же? Мамочки, я не справлюсь.

Первая мысль была именно что про не справлюсь. Вторая — нет, я, конечно, была чем-то вроде первого министра нашей строительной империи, да только та империя была крохотная. Я, конечно, что-то знаю и умею, но оно ведь всё другое!

И ещё вот этот захламлённый дом! У которого на задворках кто-то сдох! Даже если это был десяток мышей — всё равно противно. И самогонка с бражкой в количестве, тьфу.

Я не справлюсь, нет. И более того, я не хочу справляться. Я хочу спать, я устала.

— Мари, пойдём домой? — я поднялась, стряхнула пыль с юбки и выразила готовность пойти.

— Конечно, госпожа Женевьев, — Мари смотрела сочувственно.

Мы плотно закрыли дверь в дом, и задвинули задвижку на калитке. Дом стоял на горке — от берега не близко, но наверное, у берега построились те, кто прибыл сюда первым. А строители этого дома — уже потом. Но они не стеснялись, отхватили себе прилично.

Впрочем, здесь всё было рядом. И спустя совсем малое время мы вошли сначала во двор к Пелагее, а потом и в дом.

И каково же было моё изумление, когда я увидела, что сундуки с моими, то есть Женевьевы, вещами вытащены из-под лежанки и из-за печки, раскрыты, на полу навалены вещи, а в самом большом сундуке самозабвенно роется Ортанс Трезон, только ноги и задница торчат наружу. Я просто прислонилась к стене и созерцала эту картину — сил орать не было. А вот у Марьюшки нашлись.

— Ты что же, рожа твоя бессовестная, делаешь? — напустилась она на шпионку неведомого кардинала.