Я сделаю это сама

10. Привидится же

Следующее утро я снова встретила с болью, но это была понятная мышечная боль от вчерашнего массажа. Шея и плечи при движении отзывались той самой болью, и даже баня дело не поправила.

О нет, баня была хороша. Совсем простая — каменная печь, горка камней вокруг неё, деревянные полки — и всё. Четыре таза, и ещё один на печке, там горячая вода. Бочка с холодной водой — ополаскиваться. Берёзовые веники.

С веником Пелагея управлялась мастерски — всех нас хорошенько отхлестала, правда, наша Трезон вопила, что это варварство, и что приличные люди так не моются. Ну куда там, ещё как моются. Даже дома есть любители, у которых баня на даче, или в частном доме живут, и баня во дворе стоит. А тут водопровода нет, поэтому баня — наше всё.

А если, как сказал старичок-бурундучок, мне тут теперь всегда жить… то до скончания века только баня, и никак иначе.

Мысли снова вызвали слёзы. Что-то я совсем расклеилась, как так-то? Хватит реветь, дома я столько не реву. И не ревела.

Да кого там волнует, что было дома! Теперь я не дома. Теперь я где-то… в каком-то месте, которое выглядит, как деревенька на берегу Байкала, но ею не является.

— А озеро ваше как называют? — спросила я у Пелагеи.

Мы сидели на лавке в предбаннике, завернувшись в простыни, и пили квас. Квас у неё был отменный, самый такой, какой надо, в меру терпкий, на травах каких-то, и приятно холодный.

— Чего? Какое ещё озеро? Море это, и не нужно его никак обзывать.

— Ладно, море. А имя у моря есть?

— Есть. Святое море.

— И всё? Может быть, ещё как-то зовут?

— Да много как зовут, но нам-то что с того? Всё, кто по берегам живёт, как-то называют.

Море, значит. Святое. Угу, славное море, священный Байкал. Ладно, пусть так.

— А деревня у вас тут давно?

— Давно. Прапрадед мужа моего был среди первых, кто вышел здесь на берег. Бухта удобная, в непогоду можно в ней укрыться от гнева моря-батюшки.

Прапрадед — ничего так, сильно.

— Тихая Гавань это называется, — влезла Трезон.

Причём название она произнесла тоже не по-местному, я это поняла.

— Это пришлецы сверху так зовут, а нам не след, — открестилась Пелагея.

— Кто такие пришлецы сверху? — не поняла я.

— Так солдаты.

— Крепость его величества Людовика, — со значением пояснила Трезон.

Мне что Людовик, что Георг, что ещё кто-нибудь, нет особой разницы. И Пелагее, кажется, тоже — только плечами пожала.

— А почему крепость не на берегу? — продолжала выспрашивать я.

— Потому что зачем на берегу? — не поняла Пелагея. — Враг же не с берега придёт!

— А откуда? — вот ещё только врага не хватало какого-то там!

— С той стороны, — она произнесла это очень тихо, и ещё оглянулась — не подслушал ли кто.

— И кто оттуда придёт?

— Вот выдумала любопытничать на ночь глядя! Кто надо, тот и придёт! Увидишь — не спутаешь! Всё, хватит об этом! Молчи, поняла? И ты тоже молчи, глупая, — глянула она на Трезон.

Ладно, о врагах нельзя, а о крепости?

— И кто построил ту крепость?

— Давно она стояла, только разрушилась. И когда пришли солдаты, они поднялись наверх и нашли те развалины. И сказали — им подходит.

— А откуда они пришли?

— Откуда они все приходят? Откуда и вы. До Лиственичного как-то добираются, а оттуда на корабль. Или прямо в крепость, так тоже бывает. С неба валятся.

Я никак не могла вообразить такое — солдаты с неба валятся. Но Меланья кивала и поддакивала — неужели сама видела?

— И кто-то видел, как они валятся? — продолжала выспрашивать я.

— Может, кто и видел, — пожала плечами Пелагея, — я не видела и не хочу. И вообще ужинать пора и спать, темно уже на дворе.

Вот так, темно на дворе, ужинать и спать.

Наш ужин освещала плошка с жиром, в которой плавал фитилёк. Так себе освещение, если честно. Но откуда здесь взяться другому?

И мы быстро и почти без разговоров съели кашу, запили её горячим отваром каких-то трав, вроде я там опознала чабрец и смородиновый лист. И отправились спать — я за печку, Марья моя спала возле моей шторки на лавке, а Трезон — тоже на лавке, только у другой стены. Вот и весь комфорт.

Я забралась в свою постель, и снова пустила слезу — никаких тебе больше удобных кроватей, Женя, а только такие вот лавки и лежанки. Жёсткие, спина болит, затекает, удобное положение найти очень трудно. Будни этой, как её, которая попала.

Точно, есть же прямо такое направление в литературе сейчас — попаданцы. Про людей, которые попали. И что, там пишут о том, как всё плохо?

Подруга Света читала такие книги запойно, находила где-то в сети и глотала пачками, потом рассказывала мне. Но то, о чём она рассказывала, совсем не походило на эти вот лавки, гладко оструганные, но жёсткие, эти полы с полосатыми половичками, окошки с занавесками, на которых вышиты красные петухи. Кстати, петух у Пелагеи есть, правда, зелёный какой-то, что ли, орёт на рассвете, как оглашенный, спать мешает. Скоро ж заорёт уже, и соседские петухи подхватят, а я всё ещё не сплю. Неправильно это, спать нужно.

Уснула я крепко, не слышала ни петуха, ни кого другого. Зато видела себя — высоко над водой. В рассветных лучах, а небо синее, и вода тоже синяя, и ветра нет, гладь озёрная — как зеркало. Вокруг горы, высокие-высокие. И на нашем берегу — вот они, рукой подать, и на противоположном тоже. Мечта — посмотреть сверху на здешнюю воду, раньше-то не довелось. Пару лет назад летала в Читу в командировку, да рейс был устроен так, что летели на рассвете, как раз самое то посмотреть на Байкал, но для меня бессонная ночь оказалась непростым испытанием, и я просто уснула, едва села в кресло. И не видела ничего. И это что же, мне теперь за тот раз показали?

Деревня Поворотница раскинулась по невеликому участку доступного берега и по трём соседним небольшим распадкам, и почти от самого берега — дорога. Дорога в гору, сначала пологая, потом крутая. Земля сырая, и следы колёс и копыт — телеги туда ходят, что ли?

Я проследила взглядом за дорогой, увидела на изрядной высоте каменную крепость посреди дороги — башня, стены, по углам четыре башенки поменьше, а стены толстенные такие, наверху у них галереи, и по ним ходят, видимо — те самые солдаты. У них ружья, или как это правильно называется? И синяя форма. На главной башне флаг — на алом поле какие-то золотые штуки, их девять. Никогда таких флагов не видела.

Мой взгляд перенёсся дальше, туда, за перевал, куда шла дорога после крепости. Шла, шла, спускалась с перевала… и терялась в тумане. В том самом густом тумане, в котором своей руки и то не разглядишь. Ещё гуще, чем тот, в котором меня столкнули с деревянных мостков. И как будто этот туман был подсвечен серебристыми искрами, не просто молоко и хмарь. Странно… но в лучах солнца очень красиво.

Стоп, какой туман может быть на солнце? Да никакой. Однако, был.

Привидится же такое!

— Поднимайтесь, госпожа, завтракать пора, — Марьюшка трясла меня за плечо.

Правда что ли? Завтракать? Ну хорошо, как скажете. Завтракать — так завтракать.