Я сделаю это сама

3. Я сделаю это

Трезон стояла, смотрела на меня, и, похоже, думала, что знает что-то обо мне. Что-то такое, что недоступно мне самой.

— А вам, простите, какое дело? — недружелюбно поинтересовалась я.

— Как это какое? — возмутилась она. — Самое прямое!

— А вот и нет, дорогая Ортанс, — тихо сказала я. — Мы с вами друг другу самое обыкновенное никто. Вы мне не родственница и не камеристка, я за вас не отвечаю и не собираюсь. И если я хочу как-то устраивать свою жизнь здесь, то вас это не касается нисколько, понятно вам? Я не обещала заботиться о вас, и разумных причин у меня для этого нет. Поэтому я постараюсь перебраться отсюда в свой дом поскорее, а вы вольны поступать, как считаете нужным. Хотите — оставайтесь здесь. Не хотите — поищите себе другое пристанище.

— В таком случае, я переезжаю вместе с вами, — заявила она.

— А я вас с собой не звала, — покачала я головой. — И не собираюсь. Зачем бы мне брать вас с собой? Я в душе не ведаю, чего ради вы потащились за мной на край света. Наверное, вам что-то за это обещали, возможно — обещали немало. И это ваши проблемы, понимаете? Что вам обещали, что за это обещали вы, и как собираетесь выполнять. Меня это не касается нисколько.

— Но… Как… — она стояла, смотрела, разевала рот и иногда издавала звуки.

— Вот так. Думать нужно было раньше. Или вас тоже сослали, просто вы тут прикидываетесь?

Я уже знала к тому моменту от Марьи, что Трезонка появилась в их с Женевьевой жизни накануне отъезда, до того её знать не знали и в глаза не видели.

— Да как вы можете так обо мне говорить!

— Легко, — пожала я плечами. — По существу готовы что-нибудь сказать? Нет? Значит, уйдите с дороги. У меня дела.

Я невежливо отодвинула её и вышла. Подхватила жестяное ведро с тряпками, выданное Пелагеей, и отправилась на гору. Марья и Меланья уже ждали меня у калитки.

Троих парней, которых выдала мне в качестве подмоги Пелагея, звали Лука, Фома и Алёшка. Когда я про того Алёшку в первый раз услышала, меня всё равно что подбросило. Потом насмелилась, глянула — мой-то Алёшка высокий, в Женю, сероглазый брюнет, а этот — с льняной головой и чёрными глазами. И пониже моего, поосновательнее. Я выдохнула. Ну мало ли Алёшек в мире? В школе вместе с моим ещё двое учились, в универе у него тоже были тёзки. Поэтому — выдыхай, Женя.

Они сидели на крылечке моего дома и грызли орехи — орехов в этом году уродилось много, они встречались абсолютно во всех карманах. Мне тоже предлагали, но я боялась повредить какой-нибудь зуб, поэтому пока держалась.

— Так, работнички, скорлупу на пол не бросать, — начала я с места в карьер. — Поднимаемся, следуем за мной, смотрим фронт работ.

Они переглянулись — ничего так раскомандовалась пришлая баба — но оторвали зады от крыльца и пошли.

— Видим всё это великолепие? — я показала на мебельные завалы.

— Видим, — кивнул Лука, он старше двух других.

— Вынести во двор, расставить красиво — чтоб можно было подойти и каждый стол и каждую лавку отдельно осмотреть. Потом сообразим, что с ними делать. А, да, окна ещё нам откройте, мыть будем. И чтобы мыть — нужно принести воды. Двое таскают мебель, третий носит воду.

Снова переглянулись, повиновались. Пошли таскать, за водой послали Фому, среднего. Бочка нашлась в кладовке, вытащили её во двор, пусть наполняет.

— А мы, девочки, будем всё это мыть.

Мыть в здешних условиях — это значит, греть воду. Греть воду — это значит, топить печку. Женя, ты вообще умеешь топить печку? Придётся научиться.

Чем растопить? Бумаги ни листочка, бересты тоже как-то нет. Берёзы есть в лесу, но не побегу же я сейчас в лес за клочком на растопку?

— Слушайте, а чем растопить-то? — я растерянно глядела на Марью и Меланью.

— Так видели же в кладовой какие-то деревяшки, — напомнила Меланья. — Вы сказали, что их можно в печь.

— Точно. Я забыла уже, — вот что значит — местный ребёнок, всё знает.

Из дворовой кладовки принесли несколько дощечек на растопку, я догадалась делать всё это не сама, а попросить Алёшку. Он оказался младшим из троих парней, но умел всё, что нужно для выживания, добывать огонь — в том числе. Дальше мы смотрели на дым, терпели дрянной запах — потому что никто не знает, чем та печка заросла за те три года, что её никто не топил. Пыль, и наверное, не только она. На даче в печь бросали бумажный мусор, который потом можно было сжечь. Здесь откуда бумажный мусор?

И вот в разгар наших приготовлений к нагреву воды стукнула дверь, и к нам пожаловала гостья.

— Здоровьица вам, — поклонилась, войдя, знахарка Евдокия. — Вижу — дым коромыслом, дай, думаю, зайду, вдруг помощь какая нужна.

— И ты здравствуй, — кивнула я. — Вот, тут у нас уборка. Дом-то хороший, просто зарос по уши. Сейчас печь растопим, будем воду греть.

— А чего ты сама воды не нагрела? — Евдокия смотрела, будто не понимала.

Я, правда, тоже не понимала.

— Ты о чём? Что значит — сама нагрела?

— То и значит, — она подошла к бочке, в которую Фомка таскал воду — по два ведра, и опустила туда руки.

Через некоторое время от воды пошёл пар. Я не поняла ничего, подошла, сунула палец… вода уже не была такой ледяной, как изначально.

— Как… как ты это делаешь? — чудо, настоящее чудо!

— Немного силы, — пожала та плечами. — Дай руку.

Я протянула руку, она направила ладонь — к поверхности воды.

— А теперь позови силу. Её не так много и надо-то.

— Ты о чём? Я не умею, — затрясла я головой.

— Умеешь. Только не знаешь. Закрой глаза, стой смирно, вторую руку давай сюда же. Сила у тебя внутри. Зови, вытаскивай. Как из рукава, как из кармана. Найти и тяни. Её там много у тебя, хватит и воды позвать, и нагреть, и печь затопить, и ещё останется.

Я и правда не знаю, какая, к чёрту, сила? Она вообще о чём?

— Вспомни, как ты жила раньше, вспомни миг твоей силы, когда тебе удавалось что-то, что казалось, трудным, неисполнимым, а ты делала.

Я искренне не представляла, что такого может быть в душе у Женевьевы, но у меня была моя жизнь! А делать разное… случалось, вправду случалось.

Выполнили контракт? Сдали дом, другой, целую улицу? Построили семнадцатиэтажку? Доказали, пробили, организовали, выполнили, победили?

Но не само собой и не просто так. Ценой, как я сейчас понимала — меня, части меня. Когда нужно было уговаривать, доказывать, где-то заставлять, где-то шантажировать, где-то орать и строить. Вот однажды было, подумал человек, что раз баба у Жени зам, да не просто баба, а жена, так она сидит в кабинете просто потому, что жена, а больше ни почему, и её легко обдурить, и мозги ей запудрить, и сказать, что так и было…

Я будто взлетела — не под потолок, хоть он и высокий тут, а прямо к небу. Высоко. Через ладони мои текла вода — ледяная, но касаясь кожи, она понемногу теплела, нагревалась, и куда-то дальше летела уже вполне пригодной для истребления грязи температуры. Летела, летела… а потом иссякла, и я со всей своей невыразимой высоты шлёпнулась на пол.

— Матушка-барыня! — это Меланья.

— Госпожа Женевьева! — это Мари.

— Вот говорю же — всё может, — а это Евдокия.

Я открыла глаза и обнаружила себя на мокром-мокром полу. Ой, не только пол, а ещё и стены, и окна тоже. По стенам стекает вода, кое-где от той воды идёт пар. Такое ощущение, что всё немалое помещение кто-то душевно окатил кипятком из шланга, да хорошенько так, не жалея воды нисколько.

В дверь опасливо заглядывали мальчишки — что это тут творится.

— Это… как? — хрипло проговорила я.

— А это ты, — пожала плечами Евдокия.

— А чего вы… все мокрые?

— Убежать не успели, — рассмеялась Меланья. — Барыня, мы с вами мигом дом-то в порядок приведём, если вы ведунья! Это когда руками по половице — долго и трудно, а так — ничего, хорошо! И будет ваш дом самый-самый красивый!

— Только я что-то встать не могу, — и правда, еле поднялась на трясущихся ногах, оперлась на печь — которая, кстати, начала греться. Греться — это хорошо, пусть.

— Немудрено, — рассмеялась Евдокия. — Если ты необученная совсем, то это очень непросто. Ничего, научишься, у тебя тут можно много куда руки приложить.

Она права — научусь. И справлюсь.

Если вот так, с той неведомой силой — то можно здесь выжить, ой как можно. Даже в старом доме вдали от цивилизации. И я это сделаю, обязательно сделаю.