Я сделаю это сама

8. Золотистый свет

На следующий день меня разбудили — громко и бесцеремонно.

— Поднимайся, болезная, Евдокия пришла тебя посмотреть, — сообщила Пелагея.

Какая там ещё Евдокия? Кто это и зачем?

Но если старичок-бурундучок был прав, то мне нужно срочно разбираться, кто тут есть кто, кто главный, кто последний, и как они вообще здесь живут. И ещё злобная Ортанс, у которой к погибшей Женевьеве какой-то немалый счёт. Если прямо спросить — не расскажет ведь ничего, ещё воспользуется тем, что я ни в зуб ногой в происходящем, и навесит на меня вдвое больше, чем той Женевьеве причиталось. Поэтому нужно как-то… с осторожностью, в общем.

На душе было черным-черно. Я говорила себе, что Женя — взрослый мужик, и Лёша — тоже взрослый мужик, и они справятся. Они умеют решать проблемы, оба.

Но я-то как буду без них?

Я продолжала рационализировать, что если Женя уже дошёл до того, что изменяет с моей же помощницей и не скрывается, то было бы только хуже. И Лёша давно уже живёт сам. Так что я легко могла бы остаться в одиночестве и там — просто в одной реальности с мужем и сыном. С Лёшкой бы перезванивались изредка, с Женей встречались утром и вечером — и то если бы он не пошёл от меня к какой-нибудь юной красотке, а я б не стала держать. Это тридцать лет назад держала бы, а сейчас… нет.

Вот, значит, Женя, и не держись за прошлое. Уже как вышло, так вышло.

Заглянула Марья — и я смотрела на неё более внимательно, раз она при той Женевьеве с младенчества, и всю жизнь тоже потом вместе. Конечно, можно рискнуть, довериться, и расспросить — но вот нужно ли, или я как-нибудь обойдусь? Потому что всяко правильнее будет не привлекать внимания к своему незнанию.

Но ведь я уже начудила тут, так? Может быть, хуже не будет?

— Чего там копаетесь? — спросила из-за печи Пелагея. — Шевелитесь обе, что ли, ведающая ждать не станет.

— Раз ведающая, то должна ведать, что быстро у меня сейчас никак не выйдет, хоть лоб расшиби об эту вашу печку, — заметила я.

Судя по всему, сгинувшая Женевьева была не из самых простых, и может позволить себе покуражиться. Хоть бы и самую малость.

Но поднялась, при помощи Марьи натянула башмаки, провела пятернёй по лохматым волосам.

— Идёмте, госпожа, целительница ждёт, — сказала Марья.

Оказывается, та, кого назвали Евдокией, ждала ещё в одной комнатке — сколько их тут, маленьких и довольно-таки ухоженных? Полосатые половики, кровать с кучей подушек, у стены сундук — большой, хозный, окованный полосами металла. У окна лавка, и на той лавке женщина в чёрном, и с чёрным же платком на голове, одни глаза и сверкают — синие, яркие. Если по лицу судить — то моя ровесница, или немногим помладше.

— Доброе утро, — кивнула я ей.

Марьюшка тоже что-то пробормотала из-за моего плеча.

— И тебе доброго дня, болезная, — кивнула местная врачевательница. — Садись. А это что ли ближняя твоя?

— Сестра моя молочная, — кивнула я, — ближе Марьюшки у меня никого не осталось.

Марья улыбнулась, да так радостно и счастливо, что я мгновенно поняла — правильно сделала, хорошо, так и надо.

— Ладно, пускай остаётся тогда.

Я села на лавку возле Евдокии и украдкой глянула на неё — лицо у неё странное какое-то, очень уж неподвижное, только глаза и шевелятся, будто маска надета. А с виду — нет, лицо как лицо, на том лице всё, что должно быть у человека. Платок повязан на голове плотно, только вот кудряшки светлые, непослушные наружу всё равно лезут — торчат кончики, а возле ушей так и завитки. Ладно, не до неё сейчас, а до того, что она со мной может сделать.

— Голова болит? — спросила Евдокия.

— Кружится немного. И вижу неважно, — резкость плохо наводится.

— Спиной повернись и глаза закрой.

И принялась ощупывать мою голову кончиками пальцев. Сухими, твёрдыми, тёплыми. Спустилась сзади на шею, обтрогала каменные мыщцы, и как вопьётся в них пальцами! Я взвыла, потому что больно, да и подскочила, наверное.

— Сиди, не подскакивай, — говорила Евдокия. — Плечи как камень, разве такие плечи должны быть у женщины? Мягкие, белые, нежные.

— Такие и были, — вступила Марья. — Пока госпожа жила, как госпожа, а не как несчастная узница. А в Бастионе не до мягкости, там бы выпустили, а всё прочее заново наживём.

— Не до жиру, быть бы живу, — согласилась Евдокия. — Скажу Пелагее, чтоб в бане сегодня хорошенько тебя попарила. А сейчас терпи.

И принялась разминать мне те самые каменные мышцы. Я уже была предупреждена и терпела, не вопила. Но было больно — так больно, что местами я просто разевала рот и дышала, и даже слёзы показались.

— Сейчас пойдёшь и ляжешь обратно на небольшое время, чтобы не застудить. Скажи, ты вчера почему со ступенек упала?

Вот так вопрос. Я до сих пор помню ощущение прикосновения двух рук к спине сзади.

— Потому что кто-то помог. А кто — я в тумане не разглядела.

— В таком тумане себя-то не очень разглядишь, — согласилась Евдокия. — Ходи осторожнее, поняла? И Марья твоя пусть приглядывает. От второй-то толку нету, как я погляжу.

— Да какой там толк, не напакостила бы, — замахала руками Марья.

Евдокия завершила массаж, стряхнула руки каким-то особым жестом и повела ими вокруг меня — головы, плеч, тела. Я уловила краем глаза золотой блеск, осторожно глянула… ну ничего ж себе!

От рук врачевательницы струился свет — золотистый, мягкий, он приятно обволакивал, и там, где он был, боль уходила. Брала и уходила, без остатка. У меня прямо рот раскрылся.

— Что ли первый раз увидела? Да не может такого быть, — усмехнулась Евдокия.

— Первый, — ошеломлённо произнесла я.

— Если ты ведающая, то это с самого рождения бывает, к твоим годам уже матёрая ведьма должна быть.

— Да какая там ведьма, ты о чём?

— Раз заметила. Заметила ведь?

— Да, — согласилась я.

— А раз видишь — то и можешь тоже. Если тебе столько разного выпало в последние месяцы, да ещё и головой вчера ударилась — всякое может выйти, и такое тоже. Спало- спало, а тут вдруг проснулось.

— У госпожи в детстве были способности, — тихо сказала Марья.

— А потом куда пропали?

— Не знаю, — вздохнула та. — Господин граф, батюшка госпожи, всё говорил, что негоже простецу мага в жены брать, может и отказаться. А он очень уж хотел, чтобы госпожа за маркиза дю Трамбле вышла.

— Но силы-то — они или есть, или нет, это как рука или нога, — покачала готовой Евдокия.

— Значит, господин граф придумал, что сделать с той ногой. Или рукой. Потому что в замужней жизни госпожа магом не была, — упорствовала Марья.

— Поглядела бы я на того графа, да далековато он, по всему выходит, — усмехнулась Евдокия.

— На небесах он, а то и ещё где, — Марья перекрестилась.

— И креститься иначе нужно. Вот, смотри, как правильно, — и Евдокия показала, я тоже посмотрела и попробовала.

Получилось.

— Спасибо тебе, — серьёзно сказала я Евдокии. — Что ты хочешь за помощь?

— Сочтёмся. Сейчас с тебя брать нечего, а вот после, глядишь, и появится, — усмехнулась та, поднялась и сказала Марье: — На руки мне полей, да пойду я.

— А обед? — изумилась Марья. — Звали уже.

— Ладно, уговорила, — снова усмехнулась та. — И обед.

А я крепко задумалась — что это такое я видела, и какие такие силы были в детстве у сгинувшей Женевьевы, а теперь вдруг есть и у меня.