Книга первая. Одинокие искры над бездной

Тот же день, то же место. Алекс (продолжение)

Учителя зарезали какие-то "урки" - на улице, когда он вечером шел домой после занятий. Виновных не нашли и, скорее всего, даже не искали. Осужденных по уголовной статье о педофилии в концлагерях "опускали" (еще один термин, смысл которого я не понял), а статус "опущенного" являлся самым низким в социальной пирамиде Русского Мира, где-то на уровне безголосых животных. Вскоре отец скоропостижно скончался от цирроза печени, мгновенно перешедшего в терминальную стадию после употребления какого-то неправильного спирта. Потрясенная мать ушла в бесконечный запой, уверенно следуя по его следам. А сама Оксана, ослабленная недоеданием и холодной зимой, заболела полиомиелитом.

Ее мать испокон веков относилась к "антипрививочницам". Она ровным счетом ничего не знала ни о возбудителях болезней, ни о механизмах иммунитета, но искренне считала, что прививками врачи "травят людей", чтобы те побыстрее умирали. Отцу было все равно, и девочка за всю жизнь не получила ни одной прививки. Ни одной - несмотря даже на серьезное давление чинов-"смотрящих": Чжунго старался не допускать эпидемий у своих границ, тем более в местах концентрации своих граждан, и распределял вакцины бесплатно. До определенного возраста ей везло. Но вскоре после смерти отца она, совсем заброшенная матерью, ушедшей в очередной запой, почувствовала себя плохо. Лихорадку, головную боль и общую слабость школьный фельдшер (она продолжала упорно ходить в школу) отнес на счет простуды. Потом к ним присоединились рвота и боли в немеющих конечностях, и она уже не могла ходить в школу. Сердобольные соседи постановили, что она подцепила грипп, то ли обычный, то ли загадочный "желудочный", и давали ей какие-то жаропонижающие. Что происходило потом, Оксана помнила очень плохо - ходили какие-то люди, ее куда-то везли, больно кололи, ей было страшно, и она постоянно плакала.

А когда она наконец обрела способность соображать, ее первым воспоминанием стал длинный темный коридор, в котором она лежала на твердой каталке, и никак не могла спустить ноги, чтобы пойти в туалет.

Врачи в больнице распознали полиомиелит, но сделать ничего, в общем-то, не могли. Проникший в организм вирус так и не научились выводить, несмотря на несколько веков научного исследования болезни. Да никто, в общем-то, и не старался выхаживать сироту. Ее почти не пытались лечить. Целыми днями она лежала в коридоре на каталке, среди таких же несчастных пациентов бесплатной больницы, заброшенная и измученными работой медсестрами, и давно выгоревшими и равнодушными ко всему врачами. Никто не приносил ей судно, как нам с Леной в ниппонских госпиталях, и она ходила под себя, иногда несколько дней проводя в переполненном фекалиями, протекающем памперсе. Ее кормили отвратительной больничной пищей - судя по описаниям, я бы не смог ее есть даже под угрозой голодной смерти. Как она выжила, я так и не понял. Потом ее забрала мать, по-прежнему пьющая и окончательно забросившая дочь. К холоду и одиночеству добавился постоянный голод, зато убавились памперсы, которые пришлось заменить пожертвованным кем-то детским ночным горшком. Если бы не соседка, с которой раньше изредка спал отец, изредка ее подкармливающая и моющая, она так и умерла бы в темном углу комнаты под грудой вонючего тряпья, а заметили бы это разве что через несколько дней. Если бы вообще заметили.

Потом случилось маленькое чудо. Ее нашли местные "цыгане" - так назывались какие-то люди, не этническое понятие, а какие-то проходимцы, зарабатывающие эксплуатацией инвалидов. Ее посадили в инвалидную коляску - не ту, что сейчас, а просто неудобное жесткое кресло с двумя большими колесами и двумя маленькими. Передвигаться в ней можно было, только вращая колеса руками. Стояла ледяная северная зима с заваленными снегом улицами, и Оксану, закутав в шубу (разновидность термоизолирующей одежды), оставляли сидеть в коляске на углу улицы, собирая подаяние. (Здесь могу только отослать читателя читать статьи, поскольку в двух словах объяснить такое кошмарное и типично терранское явление невозможно.) Из-за холода она не могла попрошайничать слишком долго, ее "рабочая смена" длилась два-три местных часа. Потом у нее отбирали собранную мелочь, кормили, отвозили домой и оставляли до следующего дня.

Оксана быстро привыкла нищенствовать, впадая "на работе" в апатию и практически не обращая внимание на окружающее. Она ушла глубоко в себя, в мыслях путешествуя по дальним чудесным странам, океанам и даже в космосе. Наверное, только то, что она узнала из учебников географии и обществоведения, не позволило ей сойти с ума. Она держалась на наполовину сформированном, наполовину сломанном внутреннем стержне - и мечтала учиться дальше. И однажды после "рабочей смены" она попросила отвезти ее не домой, к пьяной матери, а в школу.

"Цыгане" поразились, но просьбу выполнили. Немногочисленные ученики приняли ее равнодушно. Издеваться над ней не пытались, но и помогать не помогали. Со смертью доброго учителя на нее практически перестали обращать внимание, и она в своей инвалидной каталке сидела на уроках в дальнем углу. Сидела - и жадно слушала даже то, что уже сто раз знала. А потом, уже в беспроглядной мгле, сгущающейся в зимней Сайберии уже вскоре после полудня, она самостоятельно катила свое кресло домой по ледяным буграм тротуаров, закусив губу и едва удерживая слезы из-за боли в руках и особенно в коченеющих пальцах. Остановиться, чтобы отогреть пальцы за пазухой, она не могла, чтобы не замерзнуть насмерть.

Разумеется, у нее по-прежнему не имелось наглазников. Но она делала какие-то пометки в бумажных тетрадях, которые прятала за пазухой, как величайшую драгоценность. Дома она нашла заброшенные учебники из школьной библиотеки, и вскоре во время своих "смен" она уже не сидела, понурившись, а читала и перечитывала истрепанные бумажные томики. "Цыгане" сначала сердились, но потом кому-то из них пришла в голову гениальная идея. Обычную табличку "Помогите собрать на лечение" ей заменили на оригинальную "Помогите собрать на учебу". Как ни странно, сборы пусть и немного, но повысились, и "работодатели" даже стали подкидывать ей новые книги.

Так прошла зима. Наступила холодная сырая весна. В четвертом месяце года пьяная мать погибла, оступившись на покрытой льдом лестнице и проломив себе череп о торчащий штырь. Оксана осталась одна. Даже на Терре в нормальной стране ее отдали бы в какой-нибудь приют, но ни Русский Мир в целом, ни Сайберия в частности нормальной страной не являлись. Она осталась практически без средств к существованию, несовершеннолетняя, одинокая и полупарализованная. "Цыгане" не позволили выбросить ее из комнаты и даже стали оставлять немного денег, чтобы ценный кадр ненароком не умер с голоду, но жизнь легче не стало. И тогда девочка уже всерьез задумалась о самоубийстве. Упасть с набережной в недавно вскрывшуюся реку, и все. Полминуты мучений, ничуть не более страшных, чем каждый ее день - и нескончаемый кошмар, который почему-то считается жизнью, останется позади. Вполне возможно, она так бы и поступила, если бы не случай.

Однажды утром - более солнечном и приятном, чем обычно, а может, она просто так домыслила позже - возле ее инвалидного кресла на улице остановились двое. Как и все жители Иркутска, она умела прекрасно распознавать статус человека с первого взгляда. Чины-вахтовики, чины-"смотрящие", чиновники и собирающие дань "менты", "чекисты" и "прокуроры" Русского Мира, "урки", "гопа", "попы", "работяги", "терпилы", "солдафоны", "кидалы", "чмыри", "бомжи" и так далее - она хорошо знала жизнь с ее уличной изнанки. И знала, кто походя выматерится в ее адрес, кто бросит мелкую монету, а кто - крупную купюру. Один из остановившихся явно относился к "смотрящим" из числа опытных. В легкой, но теплой одежде, не продувающейся даже ледяными ветрами Сайберии, он смотрел на Оксану едва заметными щелками глаз совершенно бесстрастно. На его лице не читалось никаких эмоций. Такие не подавали милостыню никогда - но никогда и не останавливались рядом, даже если почему-то шли пешком, а не ехали в машине. Однако второй - второй казался совершенно непонятным. От изумления она даже оторвалась от древнего учебника английского языка без обложки, который читала последние два дня. Непонятный человек лицом походил на чинов, хотя и отличался от них крупным ястребиным носом. Но он ежился в легкой, явно не по погоде одежде незнакомого фасона, прятал в карманы озябшие руки без перчаток, иногда вытаскивая их, чтобы отогреть дыханием, и вообще явно казался растерянным от промозглой иркутской весны. Однако его глаза за непривычно большими линзами наглазников смотрели на мир с живым интересом, и он явно не испытывал желания спрятаться в теплое помещение, как большинство других чинов на его месте.

Говорили эти двое между собой по-китайски. Как и каждый иркутянин, Оксана неплохо понимала северные и центральные диалекты и даже умела немного читать упрощенную систему. Сейчас она разбирала достаточно, чтобы понимать - обсуждают ее.

- ...типичное явление для местных краев, Морихэи-сан, - пояснял "смотрящий". - Нищие изображают из себя смертельно больных, чтобы им давали побольше, хотя на самом деле здоровее меня. Детей вроде нее часто эксплуатирует местная организованная преступность, обычное явление.

- Но она вроде бы не изображает смертельно больную, - удивился второй. - Что у нее в руках? Неужели настоящая бумажная книга? Смотри, что-то по-английски написано. А что там на табличке?

- У профессиональных нищих много разных приемов, - равнодушно пожал плечами "смотрящий". - Книга - действительно, что-то оригинальное. И на табличке написано "Помогите собрать на учебу". Но не надо обманываться. Она "учится" так же, как другие "болеют" - просто изображает. На самом деле она понимает в книге не больше, чем обезьяна. Просто изображает внимание. Все, что ей дают, отбирают мошенники-хозяева, так что ни о какой учебе речи не идет. Она, скорее всего, даже и по-русски читать не умеет.

- Хозяева?

- Да. Такие дети находятся на положении фактически рабов, но довольны и тем. По крайней мере, их кормят. Когда они подрастают и перестают вызывать жалость, их просто выбрасывают и находят других. Эти животные размножаются бесконтрольно, выбор всегда большой.

Оксана сама не поняла тогда, почему внезапно так взъярилась. Ее обычная апатия, окутывавшая ее невидимой броней, как-то мгновенно испарилась под нахлынувшим валом горячей злости.

- Я не животное! - резко, насколько позволяла слабость, крикнула она, мешая китайские и русские слова. - Я учусь! По-настоящему учусь, понял? Пошел отсюда, здесь не кино!

На мгновение бровь чина удивленно дрогнула, но тут же замерла. Коротким неторопливым движением он ударил Оксану по щеке тыльной стороной кисти.

- Заткнись, сучка, - сказал он по-русски. - Давно в полицию не попадала? Могу обеспечить. Идем, Морихэи-сан, - он снова переключился на китайский. - С нищими опасно общаться, можно заразу подцепить.

Оксана исподлобья смотрела на него. Окоченевшие пальцы плохо сгибались, и от удара книга выпала из рук на землю. Поднять ее самостоятельно она не могла. Ей хотелось орать, визжать, ругаться самыми грязными словами, которые знала - но она знала также, что натравить на нее полицию для "смотрящего" и в самом деле не составляло никакой сложности. А из отделения она могла и не выйти живой. Она не раз слышала, как людей забивали там до смерти - просто так, ради развлечения. А за нее даже никто не стал бы заступаться, даже "цыгане". Тем более "цыгане", платившие полиции дань. И хотя она еще несколько минут назад думала о самоубийстве, ей вдруг страшно захотелось жить. На глаза навернулись злые слезы, но она молчала. Заставила себя молчать.

- Знай свое место, тварь, - снова по-русски бросил чин, но уже без враждебности, скорее, для порядка. - Идем, Морихэи-сан. Нас уже ждут в университете.

- Нет, подожди, Лю-сан, - остановил его странный второй. Он наклонился и поднял учебник. Оксана напряглась еще сильнее - он мог ради смеха разорвать книгу, выбросить ее подальше или унести с собой. Однако вместо того странный мужчина раскрыл книгу в начале и заглянул в нее.

- Wats da capital of Zhongguo? - спросил он.

- Пекин, - от неожиданности Оксана растерялась и ответила, хотя и намеревалась молчать.

- Haw old ar yu?

Оксана растерянно смотрела на него. Слова казались знакомыми, но общий смысл оставался где-то на расстоянии чуть дальше вытянутой руки: вроде и близко, а не ухватишь.

- Haw. Old. Ar. Yu? - повторили странный мужчина, тщательно отделяя слова друг от друга. И Оксана вдруг поняла. Она уже видела этот вопрос в книге.

- Четырнадцать, - буркнула она. - Фор... форт...

Дальше слово не вспоминалось. Да и зачем? Побыстрее бы они ушли. Она насупилась и уставилась в колени.

- Ar. Yu. Ill?

- Я не говорю по-английски, - буркнула она.

- Но ты же читаешь учебник? - странный мужчина снова переключился на китайский.

- Два дня.

- Два дня? - мужчина задумчиво постучал пальцем по кончику носа. - Погоди...

Он ухватился за оправу наглазников и начал что-то делать. Оксана заметила, что его пальцы такие же озябшие, как и у нее, и так же плохо шевелятся.

- Меня зовут Макото Морихэи, - вдруг сказал новый мужской голос по-русски. Вернее, говорил сам странный мужчина, но едва слышным шепотом и на совершенно незнакомом языке, а громкий голос шел откуда-то из его глаз. - Я гражданин Северо-Американского Договора. Я живу в Ниппоне. Как тебя зовут?

Девочка растерянно смотрела на него. Ей стало страшно. На нее впервые обратили внимание такие большие люди - не только "смотрящий", но и настоящий иностранный турист. А по своему невеликому жизненному опыту она твердо знала: внимание означает неприятности. Возможно, побои. Издевательства. Может, даже изнасилование... хотя кто позарится на безногую?

- Как тебя зовут? - холодно повторил чин, тоже по-русски. - Отвечай. Живо!

- Ок... Оксана Черемезова...

- Ты действительно учишь английский? - только сейчас Оксана поняла, что говорят наглазники. Она слышала о разных чудесах, скрывающихся в умных очках с толстой оправой, но никогда не знала, как отличить вранье от правды, так что предпочитала не верить ничему. Значит, там, внутри, и в самом деле сидит человечек-переводчик?

- Учу...

- Два дня? И уже можешь понять простой вопрос?

Оксана едва пожала плечами.

- Ты ходишь в школу? - не унимался странный чудак. - Что еще ты учила, кроме английского?

Оксана молчала. Она перестала понимать, что вообще от нее хотят. Кроме погибшего учителя в школе, на нее никто никогда не обращал особого внимания. Ей становилось все страшнее. Краем глаза она заметила одного из "цыган", изредка приходившего ее проверять, но тот остановился на почтительном расстоянии. Он тоже прекрасно понимал, с кем связываться можно, а с кем не стоит, и вмешиваться не собирался.

- Пустая трата времени, Морихэи-сан, - поморщился чин. В его голосе снова появилось раздражение. Оксана съежилась, ожидая нового удара.

- Подожди, Лю-сан, - по-китайски остановил его чудак. - Ты пугаешь девочку. Могу я попросить тебя подождать несколько минут... чуть в отдалении?

- Как пожелаешь, - "смотрящий" пронзил Оксану взглядом, отошел на несколько шагов, дотронулся пальцами до наглазников и замер.

Чудак присел на корточки перед инвалидным креслом.

- Давай сыграем в игру, - предложил он, извлекая из кармана горсть мелочи. - Я стану спрашивать, а ты отвечай. За каждый правильный вопрос получишь приз. Вот, за первый ответ.

Он положил монетку в консервную банку, прикрученную проволокой к подлокотнику кресла. Страх в Оксане мешался с удивлением. Чужой дядька и в самом деле был чудаком. Что он от нее хотел? Однако.... однако если он и в самом деле даст больше денег, ей в награду могут купить что-нибудь вкусное - горячую сосиску в тесте или даже сладкий батончик, если очень повезет.

- Видишь? - улыбнулся чудак. - Все по-честному. Извини, я забыл твое имя. Как тебя зовут?

- Оксана... - шепнула девочка. В банке тут же звякнула вторая монетка.

- Правильный ответ! И приз. Ты учишься в школе?

- Да...

- Сколько будет семь умножить на пять?

- Тридцать пять...

Они разговаривали минут пять, и каждые несколько секунд в банке звякало. Потихоньку Оксана перестала бояться и даже перешла с шепота на нормальную речь. Макото Морихэи задавал ей самые разные вопросы - от таблицы умножения до мест, где живут тигры. На некоторые вопросы она ответить не могла, но даже сумела вспомнить, что вода состоит из кислорода и водорода, растения днем кислород выделяют, а ночью им дышат. Вскоре вся горстка мелочи перекочевала из ладони чудака в ее консервную банку.

- Ту очень умная девочка. И ты целыми днями сидишь тут и читаешь книжки? - спросил Макото Морихэи, с кряхтением поднимаясь с корточек. Его губы по-прежнему улыбались, но глаза за линзами вдруг стали бешеными. - Твои родители знают, что ты просишь милостыню?

- Они умерли... - Оксана снова съежилась. Сырой ветер вдруг снова пронизал ее, продрал тело насквозь крупной дрожью. Она поняла, что игра кончилась. Ну и хорошо. Теперь чудак уйдет и она снова останется одна. Только бы он не отобрал деньги...

- Где ты живешь?

- В общаге.

- Кто твой опекун?

- Опекун?

- Человек, заменяющий тебе родителей.

- Не знаю...

- Почему ты сидишь здесь в инвалидном кресле? Почему не дома?

- Меня кормят за то, что деньги собираю...

Интерес ушел полностью. Она знала, что следует отвечать на такие вопросы, ее долго учили - как жалостливее рассказать о себе, как пустить слезу, как выпросить побольше денег, пользуясь вниманием. Но сейчас ей уже хотелось только одного - чтобы ее оставили в покое.

- Со-о ка... - уже громко протянул чудак, и на сей раз голос из наглазников ничего не перевел. Улыбка тоже сползла с губ чудака, и теперь он выглядел просто разъяренным. - Со-о дес ка. Вакатта. Лю-сан! - он снова переключился на китайский и махнул рукой. - Лю-сан, я закончил.

Чин-"смотрящий" дотронулся до наглазников и подошел к ним.

- Мы можем идти дальше? - равнодушно спросил он.

- Лю-сан, я хочу эту девочку.

На сей раз чин с настоящим удивлением поднял бровь и оглядел Оксану с головы до ног, словно только что увидел.

- Эту? - переспросил он. - Морихэи-сан, она наверняка заразная. И тощая. Грязная и вонючая. Лучше я отведу тебя в хорошее заведение, там ухоженные девочки и мальчики на любой...

- Спасибо, Лю-сан, не в том смысле. Кажется, я сумел найти бриллиант в навозе. Она очень развитая для своих лет и ваших краев. Очень много знает. Я бы с удовольствием перерезал глотку тому, кто посадил ее сюда попрошайничать. Но сейчас я хочу забрать ее к себе в номер. Хотя бы на время.

Оксана поняла не все слова, но общий смысл до нее дошел. Глядя на разъяренное лицо чудака, который уже совсем не казался чудаком, она вполне верила, что он может достать нож и перерезать ей горло. Она постаралась вжаться в спинку кресла. Заметив ее страх, чудак успокаивающе улыбнулся.

- Не бойся, - сказал он по-русски странным голосом из наглазников. - Я не страшный. Я не сделаю тебе ничего плохого. Ты голодная?

Оксана знала, зачем старые мужчины спрашивают у молодых девочек на улице, хотят ли они есть. Цена разового развлечения - один хороший ужин в ресторане для чинов, вкуснейшая еда и, возможно, мягкая кровать, в которой можно как следует выспаться до следующего утра. При условии, разумеется, что мужчина позволит выспаться. Но чем они старше, тем меньше им требовалось времени. Она слышала разговоры других девочек в школе - в чьих-то голосах слышались возмущение и страх, но большинство казалось отнюдь не против. Многие, даже гораздо младше ее, специально выходили вечерами на улицы в поисках таких мужчин. Но чтобы предложили ей? Парализованной? Доброму учителю, чье имя уже начало стираться из памяти, она нравилась, но ему нравились вообще все моложе пятнадцати, даже сопливые десятилетки, у которых еще ни разу не шла кровь.

При мысли о вкусной еде ее желудок пронзило спазмом голодной боли. Она уже почти кивнула, но в последний момент спохватилась и отрицательно помотала головой. До чудака, видимо, еще не дошло, что она парализованная. Когда он, наконец, сообразит, может и побить. А то и зарежет, как грозился. Лучше не рисковать.

- Отказ не принимается, - сказали наглазники по-русски.

- Лю-сан, можно вызвать какую-нибудь машину... такси... чтобы перевезти девочку вместе с креслом ко мне в гостиницу? - спросил чудак по-китайски.

- Дополнительные расходы.... - безразлично сказал чин-"смотрящий".

Чудак молча сунул руку в карман, извлек оттуда толстое портмоне, из него - несколько незнакомых купюр (наличные эны Оксана до того не видела) и протянул чину.

- Плюс профессиональную сиделку или медсестру, умеющую работать с парализованными. Хватит? - осведомился он.

Чин молча кивнул, принял деньги и взялся за наглазники.

Оксану вместе с креслом-каталкой погрузили в большую машину, приехавшую через несколько минут. Ни чин, ни чудак с ней не поехали. Машина привезла ее к "Золотому льву", лучшему отелю в городе - высоченному, стеклянному, ярко сияющему огнями в хмуром свете облачного весеннего полудня. У входа уже ждала совершенно незнакомая улыбчивая чина. Водитель передал ей Оксану, не понимающую, что происходит, и девочку сквозь автоматически раздвинувшиеся двери вкатили в невероятный, шикарный, ослепительный мир богатства и процветания.

Потом она много раз видел самые разные гостиницы, больницы и дома. Сравнивая их с "Золотым львом", она осознала, что тот казался шикарной только ей, никогда не видевшей ничего лучше грязной общаги и обшарпанной школы. На самом деле тот являлся вполне заурядным отелем средней руки. Но в ее памяти навсегда осталось потрясение от внезапно пропавшей привычной вибрации от колес кресла, въехавших на толстый ковер. Ей показалось, что дряхлая, жесткая, едва ли не рассыпающаяся на ходу коляска вдруг поплыла по воздуху. Еще ей казалось, что на нее смотрят с осуждением и отвращением все окружающие - от женщины за высокой лакированной стойкой с золотыми рисунками до пары каких-то явных иностранцев (но не чинов) на диванчике в углу. Однако встретившая ее женщина, не обращая ни на кого внимания, провезла ее прямо к - еще одно потрясение - лифту, небольшой комнате, где двери закрывались сами на одном этаже, а открывались уже на другом. После болезни лестницы стали для нее почти непреодолимым препятствием, на которое вдруг нашлось удивительное средство.

Женщина отвезла ее в гостиничный номер - больше той комнаты в общаге, где она жила раньше с родителями, а теперь одна, шикарнейший, из двух комнат, не только с личным туалетом, но и настоящей ванной. Раньше она знала только грязный душ в общаге и в школе при раздевалке спортзала. Ей и в голову не приходило, что можно набрать целую бочку горячей воды и лежать в ней. Сиделка раздела ее, брезгливо бросив одежду на пол в дальнем углу ванной комнаты, и тщательно вымыла приятно пахнущим жидким мылом. Оксана устала удивляться и бояться и решила просто наслаждаться удивительным сказочным приключением. Вернее, она все еще слегка боялась - внезапно проснуться и обнаружить себя в грязной, с клопами и тараканами, комнате общежития, с ругающимся отцом и визгливо огрызающейся матерью, с гоготом и громкими песнями за стеной, с пронзающим плечо кинжалом ледяного воздуха от щелястой оконной рамы. Но она не просыпалась.

Сиделка ворочала ее с удивительной легкостью, и не только благодаря своим опыту и навыкам. Чуть позже, когда Оксану взвесили, оказалось, что в четырнадцать лет ее масса составляла всего тридцать три килограмма. Сиделка вымыла ее, расчесала спутанные волосы, закутала в невероятный пушистый халат с эмблемой отеля во всю спину и уложила на ужасно мягкий диван, подсунув подушку под голову и закрыв пледом сверху. Потом она заказала обед в номер. Что она ела, Оксана не помнила, в памяти остался лишь изумительный неземной вкус смородинового джема. Потом, несмотря на стоящий на улице полдень, она вырубилась, даже не дожевав последний кусок.

Когда она проснулась, в номере стоял полумрак. Окно было задернуто шторами, в углу горел торшер, а давешний чудак бродил по комнате и раскладывал на столе какие-то книги. Со сна она вдруг всполошилась, дернулась, резко села, цепляясь руками за спинку дивана и дико озираясь по сторонам. Потом, вспомнив, что случилось днем, заставила себя успокоиться. Чудак подошел к ней, склонился, осторожно отбросил со лба спутавшиеся после сна волосы.

- Ты проснулась? - спросили его наглазники голосом переводчика. - Ты голодная? Хочешь есть?

Оксана помотала головой. В ее желудке все еще чувствовалась приятная тяжесть обеда - за один присест она слопала больше, чем иногда за два дня.

- Хорошо. Потом поужинаем. Помнишь, как меня зовут? Ещщ, давай познакомимся снова. Меня зовут Морихэи Макото. Называй меня Морихэи-сан. Я приехал из Ниппона. Напомни, как тебя зовут?

Оксана назвалась. Она пыталась понять, что чудаку от нее надо. Его лицо, хотя и неулыбчивое, с кривым ястребиным носом, узкими глазами и крупными зубами, то и дело скалящимися в яростной гримасе, уже не пугало. Она понимала, что он все-таки добрый дедушка. Злой старик не стал бы платить столько денег, чтобы ее вымыли и накормили. Она ждала, что он начнет трогать ее в разных местах, как делал умерший учитель, и побаивалась только, что не сможет сделать ему хорошо, потому что не может двигаться. Однако она уже знала, что мужчинам можно сделать хорошо по-разному, пусть и не всегда приятно для себя, и была готова на все. Тогда, может, чудак со странным именем Морихэи Макото оставит ее у себя еще на день, а то и на два.

Однако он не стал ее трогать в разных местах. И сейчас, и в будущем он ограничился только осторожным похлопыванием по темени, словно собаку - так в Ниппоне ласкали детей. Вместо того он начал спрашивать - о ее жизни, о родителях, школе, попрошайничестве, болезни и прочих вещах. Между делом он спрашивал о разных штуках, которые она узнала из книг - так же, как утром на улице, но совсем не так назойливо. Правда, и без денег. Она отвечала - сначала стесненно, потом все более свободно и с удовольствием. Оказалось, что вспоминать и отвечать - очень интересная игра, совсем не то, что редкие и ужасно скучные тесты в школе. Макото пришел в настоящий восторг, когда она без запинки перечислила крупные города Ниппона - Токио, Осака, Киото, Хиросима и так далее. Она знала даже о чудесном городе Нара, где настоящие олени бродили по улицам и тыкались мордами в ладони прохожих, выпрашивая зерновые лепешки, и о Золотом и Серебряном павильонах в древней ниппонской столице Киото, которую Морихэи Макото, странно растягивая звуки, называл Кёто. Потом, когда девочка устала, дедушка оставил ее в покое. Он дал ей книгу на английском - оказалось, что в университете в качестве сувениров ему подарили кучу старых пластиковых книжек, много десятилетий пролежавших в каком-то пыльном чулане. Сам он уселся в кресло, подключил наглазники к телевизору - гигантской панели во всю стену - и принялся просматривать какие-то длинные тексты без единой картинки. Несколько раз он связывался с какими-то людьми, выглядящими почти как чины, но не чинами, и разговаривал с ними на непонятном языке - японском, как Оксана узнала позже.

Потом ее снова сморило, и она проснулась уже глубокой ночью, в полной темноте. Она лежала на широченной, шире раскинутых рук, мягкой кровати, а Макото похрапывал на диване в соседней комнате. Она сползала в туалет, где не сразу поняла назначение туалетной бумаги, и заснула снова, счастливая, что ей выпало такое удивительное приключение. И она очень сильно старалась не помнить, что где-то в закутке гостиничного коридора ее ждет инвалидное кресло, а вместе с ним - покрытая коркой весеннего льда улица, грязная промерзшая общага, "цыгане" и нищенский пост на доходном углу.

Улица ее не дождалась. Макото больше не выпустил ее из номера. Уже много позже она поняла, сколько денег и сил энергичному мэру Кобэ-тё стоило достать для нее учебную визу в САД за какие-то четыре терранских дня - для несовершеннолетней жительницы призрачного государства, с территории с неопределенным статусом, без документов и без личного присутствия. Окажись он обычным человеком откуда-то с североамериканского континента, ему потребовался бы минимум месяц, а то и полгода, чтобы пройти все инстанции бюрократического ада. Однако Ниппон от момента своего вхождения в Северо-Американский Договор сохранял особый статус и особые законы пребывания иностранцев, а у Макото имелась масса полезных связей. Когда потом, уже в Ниппоне, она робко спросила, зачем он делает столько ради нее, он только пожал плечами.

- Затем, что жизнь обошлась с тобой очень жестоко и несправедливо, - буркнул он, на мгновение свирепея лицом. - А я не люблю, когда так поступают с детьми. Всех спасти не могу, но хотя бы тебя постараюсь вытащить.

И он постарался.

Позже, когда мы разговаривали с Макото об Оксане, он с ухмылкой признался, что имел и корыстные намерения. Школе-интернату "Солнечный луч", одному из его любимых детищ и предмету особой гордости, не хватало шика - вундеркинда, способного победить всех на олимпиадах в Ниппоне, а может - чем Ситифукудзин не шутят - и в САД. Вот он и решил прихватить с собой бриллиант, случайно найденный в куче навоза в турпоездке по экзотическим северным землям. Но я-то понимал - как наверняка понимал и он - что девочке-самоучке, бессистемно нахватавшейся по верхам раздерганных фактов и упустившей золотое время обучения раннего детства, не светит выдающаяся карьера. По крайней мере, в первые несколько лет уж точно. Так что, думаю, он просто решил подобрать умирающего с голоду запаршивевшего котенка. Точно так же, как два года спустя он подобрал и нас с Леной.

Потраченной им энергии хватило бы, чтобы год питать Вольное поселение средних размеров. Первый день ушел на восстановление свидетельства о рождении. Второй - на генерацию постоянного айди, зарегистрированного в официальном леджере Русского Мира. Третий - на общение со знакомыми, должниками знакомых и знакомых должников знакомых в департаменте по делам иностранцев ниппонской администрации. Ну, а четвертый день с небольшим хвостиком он провел в планировании перемещения девочки в Ниппон. Главная проблема заключалась в том, что в Иркутск он добирался самолетом - одним из двух видов дальнего транспорта - из Чжунго, куда жителям Сайберии и прочих северных полуколоний въезд строго запрещался. Сами чины могли перемещаться через официальную границу, как им вздумается, но гражданам Русского Мира требовалась виза, получить которую могли очень немногие. Бороться еще и с чинской бюрократией сил у него не оставалось, да и связей там практически не имелось. Получение даже транзитной визы в Чжунго могло занять много недель - а у него кончались отпуск и наличные деньги. Расплачиваться же нормальными деньгами в Иркутске было очень сложно и затратно из-за чудовищно невыгодных курсов обмена. Разумеется, суборбитальный шаттл или даже просто самолетный рейс из Иркутска в Ниппон решил бы проблему - но вот только в Иркутске не было ни того, ни другого.

Имелся еще один путь - по планетарной поверхности до восточной границы материка, а оттуда из города под названием Владивосток - кораблем до Ниппона. Наземным видом дальнего транспорта являлся поезд, но вовсе не тот шустрый синкансэн, каким мы перемещались в Ниппоне. Ползал он по изношенным, редко латаемым рельсам со скоростью едва ли в сорок-пятьдесят кликов в терранский час. Его вагоны, судя по впечатлениям Макото, не подходили для поездок не то что за две тысячи километров, но и просто до соседней станции. Хотя аборигены как-то умудрялись перемещаться ими на огромные расстояния, парализованная Оксана, как боялся Макото, такое путешествие просто не перенесла бы. Еще в тех краях сохранились древние, десятилетия не ремонтируемые дороги для автомобилей, но предназначались они в основном для тяжелых тягачей-лесовозов и вездеходов с вахтовиками. Перемещаться по ним легким пассажирским транспортом рисковали даже не все местные.

Ситуация казалась безвыходной, но Макото выкрутился. Как раз в тот момент в Иркутске находился один из крупных чиновников Чжунго по делам северных территорий, прибывший персональным служебным самолетом. Оксана не знала, а Макото не рассказал даже нам, сколько ему стоило добиться разрешения вылететь этим самолетом до Владивостока - но он добился.

Оксана так больше и не увидела ни свою грязную, заваленную хламом и кишащую тараканами комнату в общаге, ни "цыган"-эксплуататоров. Ее полуразвалившаяся дребезжащая коляска осталась в аэропорту Иркутска, поскольку оказалось невозможно уместить ее ни в тесном салоне самолета, ни даже в багажном отделении. Во Владивостоке Макото нашел где-то другое кресло в аренду - еще одно удивительное, неземное чудо, которое ездило само, подчиняясь движениям пальцев на маленьком рычажке. А в Ниппоне, пообещал он, мы достанем еще более чудесный костыль, который позволит тебе ходить, как остальные люди.

Началась новая жизнь, поначалу полная одного только восторга и восхищения. В Ниппоне, помимо другого самоходного кресла, Оксана получила наглазники - пусть не самые навороченные, довольно простые, но все равно невероятные. Мир раскрасился новыми красками. Оказалось, что вокруг существует масса призрачных вещей, которые могут показать только окуляры: указатели, надписи на серых пустых стенах, забавные движущиеся рекламы, магазинные витрины и так далее. Теперь она могла понимать окружающих в любой стране и общаться с ними на любом языке благодаря встроенному переводчику. Ей открылись безбрежные глубины Сети, о которых она даже не подозревала - со всеми ее каналами, где показывали фильмы и шоу, где хранились миллионы книг, где общались, ссорились и мирились тысячи, миллионы, миллиарды людей, где находилось все, что только могло прийти ей в голову. Еще оказалось, что безногому инвалиду вовсе незачем ползать по полу, чтобы куда-то добраться и что-то сделать: пандусы, автоматические подъемники на улице и даже в туалетах, самодвижущиеся полки в обычных магазинах и курьерские дроны для покупок в Сети... Чистые улицы без признаков снега, ухоженные зеленые деревья, красивые дома, улыбающиеся и кланяющиеся люди, вкуснейшая еда (даже обычная лапша казалась нежной и тающей на языке) - первые месяцы Оксана жила в состоянии эйфории.

Крошечный Кобэ-тё понравился ей даже больше Нагасаки и Хиросимы, в которых располагались станции капсульных туннелей. Гигантские блестящие небоскребы поражали воображение, но и подавляли своей чудовищной массой. Музейный городок неподалеку от Хиросимы, с деревянными домами и морем зелени гораздо больше напоминал привычное окружение. Она даже специально выбрала не современный дормиторий с лифтами и личным туалетом и душем в каждой комнате, а старый дом с онсэном на заметном удалении от школы. Он напоминал общагу в Иркутске, только без вони, шума и сквозняков. В школу ее возил специально приспособленный автомобиль без шофера (в Ниппоне, еще одна удивительная деталь, машины ездили сами), первый этаж дома издревле был приспособлен для инвалидов, а вскоре, как ей пообещали, она снова начнет ходить.

В самой школе все ей улыбались, звали Окусана-сан - выговорить фамилию ни один местный житель даже и не пытался - и делились печеньем. В дорме ее решительно и без экивоков опекали Марико, Набики и Мотоко (Каолла тогда еще не приехала). По результатам тестов ее определили в младшую школу, вместе с детишками младше ее на четыре-пять лет. Однако она жадно впитывала знания, заполняла пробелы, и в течение нескольких месяцев быстро перемещалась из класса в класс, догоняя сверстников. Ей также легко давались языки - ниппонские кандзи во многом совпадали с китайскими, которых она знала уже штук триста, оба слоговых алфавита каны она выучила за день, а через три дня уже читала кану совершенно свободно. Говорить по-японски оказалось гораздо легче, чем по-китайски, особенно с подсказками наглазников, а английский язык учился как-то сам собой во время прогулок по Сети. Оплата школьных расходов шла из назначенной стипендии, и у нее впервые в жизни появились деньги, которые она могла расходовать не только на еду, но даже и на вкусняшки и одежду.

Три месяца или около того жизнь сияла великолепными красками, а каждый новый день дарил великую радость. Серый холодный Иркутск быстро забывался. Японская весна с цветущей сакурой, а потом другими деревьями и цветами, более теплая, чем иное лето в Сайберии, казалась раем, о котором в иркутской школе нудно талдычил православный поп. Она даже начала отращивать косы, как видела на старой фотографии матери - когда та еще была молодой, улыбчивой и красивой. Но постепенно Оксана привыкла к новой жизни - и черные пятнышки, раньше казавшиеся почти незаметными и незначащими, начали разрастаться и все сильнее отравлять жизнь.

Первый удар поддых она получила в кабинете врача в Хиросиме, куда ее привезли из школы на очередное обследование. От жесткой полоски на предплечье, приклеенной двумя днями раньше, почти сразу начала зудеть кожа, и она постоянно пыталась чесаться сквозь пластырь. Помогало плохо. Улыбающийся врач отклеил полоску и сразу нахмурился. На коже отчетливо проступала яркая красная черта. Ее несколько раз кололи иглами, чтобы взять кровь на анализ, она долго сидела на мягком диване с игрушками в пустой комнате, а потом, в кабинете, врач сказал страшное. Выяснилось, что то ли из-за генетических особенностей, то ли из-за скверных условий в младенчестве Оксане невозможно установить имплантаты. Ее организм отторгал материалы, из которых их делали. Она еще долго осознавала, что это значит, но в конце концов поняла.

Нет электродов в спинном мозге - значит, невозможно установить полноценный интерфейс с ходячим костылем. Вообще никакой установить невозможно. Интерфейсы, улавливающие напряжения мышц ног и превращающие их в управляющие импульсы, как у нас с Леной, тоже не подходили: ее ножные мышцы не работали вообще никак. Значит, она больше никогда не сможет встать на ноги. Значит, она обречена до конца жизни просидеть в проклятом инвалидном кресле. И невозможность вживить нейрошунты для наглазников на таком фоне казалась ничего не значащей мелочью.

Поначалу она только вздохнула и поблагодарила врача недавно выученными выражениями, стараясь не замечать жалостливый взгляд медсестры. В тот момент она и на самом деле не почувствовала особых эмоций. В Иркутске она вообще могла только ползать и крутить руками тяжелые колеса, так что самоходные, мягкие и умные кресла в Ниппоне казались немногим хуже ходячих костылей. Но ночью, уже в дорме, она вдруг проснулась от кошмара - первого кошмара в Ниппоне. В нем чудовищная тяжесть прижимала ее к земле. Она отчаянно пыталась подняться на ноги, но ее сдавливало все сильнее, затягивало под землю, выжимало дыхание и застилало глаза кровавой завесой. Она проснулась с криком, оттолкнувшись руками от кровати и тут же рухнув на пол, ударившись локтями и коленями. Ее никто не услышал - остальные девушки спали крепким сном. Она кое-как забралась обратно в кровать, изо всех сил напрягая руки и проклиная мертвые ноги, только мешающие ей. До утра она провалялась, не в силах уснуть, а утром в первый раз не пошла в школу.

Раньше она не осознавала, сколько для нее значит робкая мечта снова ходить, и поняла, только когда та разлетелась вдребезги. Она опять начала проваливаться в яму отчаяния. Она уже научилась замечать, что за внешней дружелюбностью одноклассников скрывается холодная отчужденность. Она была гайдзином, грубой неотесанной иностранкой, слишком странной, чтобы стать своей. Она даже слышала, как за ее спиной девочки хихикали, коверкая ее имя. "Оку-сама" - так обращались к старухам, женам мужчин слишком незначительных, чтобы помнить их фамилии. Несмотря на все усилия Макото, учебную визу ей дали только до общего срока совершеннолетия в САД, до двадцати лет, а что потом, оставалось неясным. Возвращаться обратно в Иркутск или куда-то еще в Русский Мир? Теперь, когда она видела нормальную жизнь, она предпочла бы умереть.

- Я умру, если вернусь, - она так и сказала, глядя в небо, уже начинающее наливаться густой вечерней синевой. - Я больше там не смогу. Опять на угол попрошайничать? Не смогу... Лучше здесь под поезд.

В ее голосе не слышалось аффекта, напряжения, злости, жалобы и прочих эмоций, что выплескивались из нее наружу во время рассказа. Он был попросту мертвым - таким, словно она уже и в самом деле умерла в мыслях. Я снова погладил ее по голове. Она не отреагировала, но продолжила рассказ. Осталось ей, впрочем, немного.

После страшной вести от врача, лишившей ее всякой надежды, она, едва начав приоткрываться, снова замкнулась в себе. Мэр иногда навещал ее в дормитории, присылал ободряющие сообщения, однажды даже пригласил в гости. Но работа отнимала у него все время, которого не хватало даже на родных. Встретив откровенно холодный прием у его семьи, Оксана попрощалась и вернулась в дорм. Следующее приглашение она вежливо отклонила. Спасаясь от неопределенно-страшного будущего, она почти перестала общаться с одноклассниками и даже с соседками по дормиторию. Появившейся вскоре Каолле почти удалось пробить ее невидимую броню - но лишь почти. Заметив ее состояние, Мотоко решительно отконвоировала ее к школьному психологу, но и тот не смог ничего добиться. Понимал он неполноценную иностранку не больше, чем остальные, а потому быстро отстал после дежурных вопросов и дежурных же ответов.

Очень быстро Оксана научилась вести себя так, чтобы ее оставили в покое. Она поняла, как вести себя с одноклассниками, чтобы не вызывать у них напряжения и вообще стать невидимкой. С Мотоко, Марико, Набики и Каоллой она общалась почти по-настоящему: те в самом деле беспокоились о ней, так что совсем их игнорировать было бы настоящим свинством. Возможно, в другой ситуации Оксана и оттаяла бы со временем, адаптировавшись к мысли о своей вечной инвалидности, но будущее висело над ней черной грозовой тучей. Какой смысл заводить друзей, когда уже скоро ее вышвырнут обратно в грязную колонию великого Чжунго?

А еще ее душу бередили гонки.

Она влюбилась в гоночные карты с первого взгляда. Для нее они стали воплощением все, чего лишила болезнь - движения и вообще жизни. Она наблюдала, как члены гоночного кружка носились по трассе, лихо вписываясь в повороты, и стискивала зубы от бессильного отчаяния, временами переходившего в настоящую ненависть. Даже если бы она решилась налечь на стеклянную стену, отделяющую ее от остальных школьников, карты требовали для управления хотя бы одной ноги на педали. Она нашла в Сети их конструкцию - типовую, требуемую для участия в гонках. Имелись и другие конструкции - специально для инвалидов, с простым управлением пальцами или даже просто мимикой лица, но она не хотела выставлять напоказ свою неполноценность. Да и кто она такая, чтобы ради нее кружок шел на лишние затраты? Она наверняка не смогла бы участвовать в состязаниях, а попрошайничать, просто чтобы получить еще одно развлечение, она не желала. Хватит с нее нищенства и давления на жалость, на всю жизнь нахлебалась.

Отрезав себя от мира, она с головой ушла в учебу. Как и раньше, книги и учебники давали ей то, что она не могла получить в реальности. Благодаря Сети и окулярам, она теперь могла не только читать, но и смотреть и путешествовать в виртуальностях - учебных, музейных, развлекательных. Она познакомилась с компьютерными играми - и запретила себе играть даже пять минут в день, потому что игра означала бессмысленно прошедшее время. Нет, не так: бессмысленно проходящий остаток жизни. Полностью игнорируя развлечения и игры, она училась четырнадцать часов в сутки - сначала по школьным учебникам и хрестоматиям, потом по индивидуальной программе.

Через полгода она вызубрила все десять основных групп кандзи годзюона, две расширенных и даже знала, как звучит большинство нестандартных комбинаций. Онные и кунные чтения отскакивали у нее от зубов, а разобрать кандзи на ключи и штрихи она могла и во сне (и часто разбирала, не до конца отделяя сон от реальности). Она начала читать полноценные тексты, а уже через год с небольшим довольно бегло говорила на японском почти без акцента. Английский язык давался еще легче. Математика, физика, химия, естествознание - она глотала все без разбора, без цели и намерений применить знания в реальности. Только два школьных предмета она игнорировала: физкультуру по понятным причинам, а домохозяйство - потому что запахи, идущие от готовящихся блюд, вызывали у нее стойкую тошнотворную ассоциацию с гарью и вонью иркутской общаги.

Учиться она предпочитала в роще около школы. Забравшись в беседку, где мы ее нашли, она активировала наглазники и углублялась в зубрежку, лишь изредка просветляя линзы, чтобы дать усталым глазам отдохнуть на зеленой траве. Зимой, в холода, она забивалась в свою комнату в дормитории. И еще она время от времени наблюдала за тренировками школьной гоночной команды - тайком, из прохода под трибунами, чтобы ее ненароком не заметили и не поинтересовались, что она здесь делает.

Оксана быстро стала гордостью школы. Ее имя неизменно красовалось в верхней строчке балльного рейтинга того года обучения, к которому она причислялась в данный момент. Ее хвалили, увеличили стипендию и пророчили большое будущее, но она игнорировала похвалы с тем же равнодушием, что дома игнорировала мелочь, звенящую в банке для подаяний. Мелочь забирали "цыгане", а похвалы имели бы смысл, если бы по окончании школы она могла поступить в университет. Однако увлечение учебой, отвлекающее от реальности, превратилось в настоящее исступление. Он жадно глотала знания, вечером отключаясь с гудящей от напряжения головой, лишь бы заглушить одну мысль: меньше чем через пять лет она станет совершеннолетней. Меньше чем через пять лет ее вышвырнут из страны. Через четыре. Через три с половиной...

А потом появились мы с Леной.

Она возненавидела нас с первого взгляда. Иррационально, бессмысленно, но со всей глубиной эмоций, на которую только способен подросток в ее возрасте. Мы тоже не могли ходить - но ходили. Ходили с помощью тех самых костылей, что когда-то обещали ей. Гайдзины, как и она, два новых одноклассника ничуть не страдали ни от начального шквала любопытства, ни от последующего вежливого отчуждения. Они не избегали контакта, но сами предпочитали держаться обособленно. В их манере поведения проглядывала странная взрослая манера общаться - доброжелательная и открытая, но все равно как-то свысока, с осторожностью, с какой обращаются с хрупкой вазой. Так с Оксаной разговаривали директор школы и Макото. А еще они знали все, ну, или почти все. Они не стремились лезть на первый план, но их тесты по точным дисциплинам неизбежно набирали сто баллов. Их устные ответы на уроках безжалостно демонстрировали, что в письменных проверках они отнюдь не жульничают.

А еще они прилетели из космоса.

В хмуром северном Иркутске, где почти не случалось ясных дней, а над городом стоял плотный смог от заводских труб и домашних печей, разглядеть звезды на небе удавалось крайне редко. Да Оксана и не смотрела на небо. Но в Кобэ-тё, расположенном куда южнее, вдали от ярких огней крупных городов, с куда более чистым воздухом, она могла видеть ночное небо во всей его красе. Особенно - благодаря наглазникам, добавлявшим резкости и дополнявшим мир тем, что нельзя увидеть невооруженным взглядом. Очень часто ночами она смотрела в окно или даже выезжала в своем кресле на улицу и часами просто смотрела вверх. Она нашла в Сети карты звездного неба и выучила несколько десятков созвездий и пару сотен отдельных звезд. Находя их взглядом во время своих бдений, она с трудом сдерживала рыдания. Туда, вверх, она могла попасть не больше, чем остаться в Ниппоне. Там, наверху, она знала, есть невесомость. Состояние, в котором не нужны ноги, чтобы свободно передвигаться. Где можно свободно парить, не чувствуя каменной тяжести нижней половины тела. Где достаточно толкнуться рукой, чтобы оказаться в другом конце комнаты или даже космической станции. Там даже без ног она могла бы снова почувствовать себя нормальным человеком - но безжалостная судьба закрыла ей и эту лазейку. Даже короткая туристическая вылазка стоила для нее непомерно дорого, совершенно неподъемно с ее мизерными карманными деньгами. А остаться там... да кому она вообще может потребоваться, нищая инвалидка из погрязшей в варварстве, почти несуществующей страны? Кто ее примет? Там ведь даже милостыню просить не у кого...

И вот перед ней оказались двое из запретного мира мечты. Двое, небрежно употребляющие странные словечки типа "бездых", "безвес", "комбез", "баллистическая траектория", "холодные движки". Двое, очевидно, чувствующие себя в невесомости как рыба в воде, а теперь еще и быстро осваивающие земную поверхность.

Двое, воплощавшие в себе все, что она не могла получить ни за что и никогда.

Оксана возненавидела нас уже при первой встрече на крыльце дормитория, еще даже не зная, кто мы такие и что здесь делаем. Потом, в школе, ее ненависть только усиливалась - начиная с первых дней, когда мы, вроде бы инвалиды, так легко и непринужденно с первой же попытки освоили гоночные карты. Она понимала, что ее чувства совершенно дурацкие и глупые, что мы не сделали ей ничего плохого, что она не должна так о нас думать. Но поделать с собой ничего не могла. Она стискивала зубы при встречах, кивая, здороваясь, и выполняя прочие ритуалы, чтобы не казаться грубой хамкой, но старалась как можно больше нас избегать.

Она знала, как может нам навредить. В тот день, когда она со стиснутыми зубами наблюдала за нашими первыми перемещениями по школьному треку, к ней подошел странный мужчина. Точнее, нет, не странный. Ее прошлое безошибочно подсказывало: он тоже из "цыган". А может, и хуже - из "гопников" или даже "урок". Она не смогла бы объяснить, как поняла, но какие-то мелкие детали поведения, мимики, обертоны речи выдавали его с головой. Не говоря уже про татуировку - в Иркутске их делали очень многие, даже не имевшие к преступникам никакого отношения, но в Ниппоне их носили в основном те, про кого пугливым шепотом роняли страшное слово "якудза".

Тот мужчина тоже наблюдал за нами, пользуясь открытостью школьной территории в честь праздничной недели. Вряд ли, однако, он в тот день подозревал, что разосланная по преступной сети информация о нашем поиске относится к двум соплякам в гоночных картах. Скорее, он просто сканировал местность на предмет новых возможностей. Однако, остановившись рядом с Оксаной и какое-то время наблюдая за гонками, он не упустил возможностей для вербовки.

- Круто гоняются, нэ? - проговорил он в пустоту. Оксана бросила на него сумрачный взгляд. Инстинкт уже подсказал ей, кто он такой, но она не слишком боялась. Она уже усвоила, что в Ниппоне даже самые крутые урки на публике держались тише воды ниже травы. Нападения здесь и сейчас она могла не опасаться.

- Круто гоняются... - повторил якудза, пожевывая травинку уголком рта. - Тоже туда хочешь, о-дзё-тян?

"О-дзё" в Ниппоне уважительно говорили пафосным девочкам из богатых семей, однако панибратский суффикс "тян" явно указывал, что над ней издеваются. Оксана не отреагировала.

- Мы ищем двоих, - якудза и не ожидал реакции, словно разговаривая сам с собой. - Пустоброды. Люди из космоса. Очень плохие люди. Сбежали, не заплатив долги. За них дают большую награду. Заметишь кого подозрительного - дай знать.

Тихо звякнуло - во входящем буфере появился броадкаст с контактом. Не обращая на нее больше внимания, якудза ушел из прохода на трибуны. А Оксана осталась, чувствуя нехороший холодок вдоль позвоночника.

Контакт лежал в буфере почти месяц, не сохраненный, но и не стертый. Девочку раздирали противоречивые чувства. Она знала, что урки делают с должниками в Иркутске, и не сомневалась, что даже в тихом мирном Ниппоне происходит то же самое, только тайно. Хотя ее уверенность в том, что мы - те самые пустоброды, крепла день ото дня, а ненависть полыхала все сильнее, она не могла перешагнуть черту, после которой, она понимала, пути назад нет. А потом - потом у нас с Леной отключились костыли и случилось то самое совещание в онсэне, где мы рассказали девочкам о себе и Хине. Оксана подслушивала из коридора через щель в приоткрытой двери. Хотя она сама отказывалась разговаривать о нас с остальными девушками, она почему-то ждала, что ей тоже все расскажут - или хотя бы попытаются.

Но никто ей не рассказал. Ее снова забыли. Она снова оказалась никому не нужной. И ее иррациональная ненависть заполыхала с новой силой.

И пару дней спустя она, уже окончательно не понимая, что и зачем делает, открыла канал до того самого контакта. Она назвала лишь наши имена - и школу.

А на следующее утро, когда все население дорма отправилось в школу смотреть на выступление додзё Мотоко, она осталась, чтобы тайно пробраться в наши комнаты. Ползком взобравшись по лестнице, она вскрыла примитивные механические замки куском проволоки и быстро обыскала наши вещи. Мой игломет я особенно и не скрывал - он валялся на полке в шкафу. Сеть подсказала Оксане, что именно она держит в руках, и она решила оставить оружие себе, чтобы в случае чего оправдаться в полиции. Сунув игломет в карман, она сползла обратно на первый этаж - и тут в дормиторий вломился совершенно незнакомый мужчина. Он бесцеремонно сунул ее в кресло, кресло закатил в машину и сорвался с места так, словно за ним гналась вся полиция города.

- Молодец, - безразлично сказал он. - Хорошо сделала. Торадзима-сама шлет тебе личную благодарность. Сейчас приедем в школу, покажешь их на всякий случай, и свободна.

Оксана поняла все сразу. Она уже отправила наш снимок. Не было никакой нужды заставлять ее ехать в школу. Ее собирались повязать с якудзой публично. Зачем? Затем, чтобы потом сдать полиции как местного агента бандитов. Она знала, что урки действуют именно так, подсовывая случайного козла отпущения, чтобы отвести внимание от реальных людей. Козел плюс немного денег на лапу следователю, чтобы никто не смотрел не в том направлению - и фраер уезжает в лагерь, а урки остаются. А может, ее просто убьют там же, на месте, чтобы она не смогла ничего рассказать, смущая следователя. Ее охватил приступ паники. До нее внезапно дошло, что она сделала и с кем связалось. Нет, она и раньше понимала, что бандиты везде одинаковые, во всех странах, но, оглушенная эмоциями в наш адрес, совсем перестала думать о последствиях.

- Не напрягайся так, - конвоир выдал в ее сторону оскал, должный изображать ободряющую улыбку, но лишь перепугавший ее еще сильнее. - Нам с ними только поговорить надо. Никого убивать не надо... сегодня. Поговорим и уедем. Вакатта? Вакатта ё!?

И тут Оксану охватила апатия, такая же могучая, как и предыдущий приступ паники. Всё. Ее история закончилась. Даже если ее не убьют, она станет сообщницей бандитов. Ее посадят в тюрьму или выбросят обратно в Иркутск или куда-то еще в Русский Мир, где она сможет лишь сдохнуть под забором от голода или насмерть замерзнуть. Или сначала посадят, а потом выбросят. Она своими руками уничтожила свое будущее, отдала якудзе двух людей из далекого космоса, не причинивших ей ничего плохого. А еще она страшно подвела доброго дедушку Макото, столько для нее сделавшего. Его обвинят в том, что он привез такую, как она, из Русского Мира, хотя и знал, что там существуют только олигархи, урки и терпилы, а она явно не олигарх. Ему придется с позором уйти в отставку. Но она уже ничего не могла сделать, только надеялась еще не омертвевшим уголком сознания, что ее убьют сразу, а не бросят полиции, как кость голодной собаке. Тогда она хотя бы не испытает весь последующий позор и сознание вины. Ее не могли всколыхнуть ни кортеж больших автомобилей, к которому они присоединились, ни стрельба на улице, ни вид школьного спортзала с согнанными в центр заложниками. Она почти перестала осознавать окружающее - и слегка пришла в себя, только когда оказалась лицом к лицу с нами. Только тогда она попыталась сопротивляться.

Остальное мы видели.

Она сама не знала и не помнила, как сунула мне в руку игломет. Ясно воспринимать окружающий мир она начала только в больнице. Два часа ее обследовали, мяли тело твердыми теплыми пальцами, просвечивали томографом, делали анализы крови, слюны и вообще чего только можно, снимали кардиограммы и энцефалограммы, отпаривали в теплой ванне с запахом трав и морской соли, разговаривали мягкими успокаивающими голосами, стучали инъекционным пистолетом в шею и сгибы локтей... Потом ее, наконец, сонную и снова не воспринимающую реальность, отвезли в палату и оставили в покое. Перед тем, как отрубиться, она успела только попросить, чтобы к ней никого не пускали, и особенно - нас с Леной: даже мощные транквилизаторы не могли приглушить ее чудовищное чувство вины.

Полиция допросила ее только один раз. Невысокая улыбчивая женщина в обычной одежде, без наглазников, с добрыми морщинками вокруг глаз, проговорила с ней не дольше десяти минут. Оксана рассказала все с момента встречи с агентом якудза под трибунами гоночного трека, не щадя себя ни единым умолчанием, не позорясь ни единым словом самооправдания. Женщина-полицейский только тяжело вздыхала и сочувственно качала головой. Оксана не услышала ни одного слова упрека, от чего ей становилось только тяжелее.

- Я во всем виновата. Меня надо отправить в тюрьму, - под конец глухо сказала она. - Депортировать. Я преступница. Я все расскажу под запись. В суде расскажу...

Женщина, чье имя Оксана так и не запомнила, ласково сжала ее ладонь в своих.

- Все хорошо, Оксана-сан, - ответила она. - Тебя не посадят в тюрьму и не депортируют. Хай, соо дэсу, ты виновата. Но гораздо больше виноваты те, кто по долгу службы обязаны тебя поддерживать и опекать. Да, тебя попросят повторить еще раз - только раз - то, что ты уже рассказала мне, но не более того. А еще я знаю очень хорошего психолога, специализирующегося на подростках, в том числе гайкокудзинах. Он тебе поможет. Просто потерпи еще пару дней.

- Я привела якудзу...

- Якудза уже месяц ищет пропавших внезов всеми своими силами. Их уже нашли и без тебя. Даже если бы ты им не сообщила, их бы поймали не сегодня-завтра. Ты всего лишь слегка ускорила события.

- Но я...

- Никто из хороших людей не погиб, даже почти не пострадал. А еще ликвидирована одна из самых крупных и опасных группировок якудза во всем Ниппоне. Ты оступилась, но и исправилась. Ты очень мужественная девочка. Если бы ты не подала вовремя оружие Алексу-сан, Торадзима убил бы его. И Лену-сан, вероятно, тоже. Твой грех искуплен в полной мере, Оксана-сан. Только поговори с ними, извинись еще раз. Они поймут и простят.

- Не простят. Я бы не простила...

- Оксана-сан, в японском языке есть такое слово - котодама. Его сложно перевести на другие языки. Магия речи, дух речи, сила речи... В словах заключается мистическая сила, способная менять мир. Не надо бояться того, что может случиться. Извиниться перед ними - твой долг, а дальше котодама сделает все куда лучше, чем ты могла бы надеяться.

В палату заглянула медсестра, и женщина со вздохом поднялась.

- Мне пора, Оксана-сан. Мне разрешили поговорить с тобой совсем немного, и я уже провела здесь слишком много времени. Отдыхай и ничего не бойся. Все плохое осталось в прошлом. Саёнара.

Она поклонилась и вышла. Оксана снова осталась одна.

Ей не помогли ни транквилизаторы, ни отдых, ни разговор. Чем бы ни являлась та котодама, в словах женщины-полицейской она отсутствовала. Магия не сработала. Чувство вины в Оксане росло с каждым часом, каждой минутой. Ее отпустили в дормиторий, и она приложила все усилия, чтобы не сталкиваться с нами даже случайно. Умом она понимала, что действительно обязана извиниться. Но встретиться с нами лицом к лицу было выше ее сил.

А наши головы занимало совсем иное, чтобы о ней вспомнить.

Она знала о конференции и очень хотела послушать, но побоялась явиться в школу лично. При мысли о спортзале перед ее глазами вставала картина согнанных в центр заложников и боевиков вокруг. Посмотреть интервью придут многие из тех, кто сидел тогда на полу под дулами автоматов. Даже если ее не заметим мы с Леной, она наверняка столкнется лицом к лицу с кем-то из них. А это казалось немногим хуже, чем встретиться с нами. Ее и раньше держали в отдалении, за невидимой стеклянной стеной отчуждения - а теперь стена наверняка превратится в шквал ненависти и презрения. Сидеть в четырех мрачных и душных стенах она уже не могла, а потому вызвала свою спецмашину и уехала сюда, в беседку. Быстро собирающиеся тучи ее не отпугнули - она надеялась, что ее, может, убьет молнией.

Но молния не спешила. Наоборот, после краткой грозы и короткого ливня, тучи рассеялись, выглянуло солнце. Слушая наше интервью, она все больше осознавала, что наделала: не только напустила бандитов на школу, не только отдала им двух ни в чем не повинных людей, не только рискнула жизнью младших детей, но и поставила под удар само будущее человечества. Наверное, существуют преступники и покрупнее ее, но их еще следовало поискать... Насилуя себя, она заставила себя досмотреть интервью до конца, и даже внезапно пошедший фальшивый поток, который она распознала с первого кадра, ей не помешал. Она мгновенно нашла трансляцию в личном канале Набики, которая, как знала Лена, наверняка находилась там, на месте.

Когда интервью кончилась, она полностью впала в прострацию. Будущее исчезло и не собиралось появляться. А она не намеревалась возвращаться ни в дормиторий, ни в школу. Ей хотелось просто исчезнуть. Раствориться в горячем воздухе, солнечном свете и звоне кузнечиков, перестать существовать, уснуть и не знать больше ни позора, ни стыда, ни страха.

А потом ее окликнули мы.

Солнце клонилось к горизонту. Рассказ Оксаны занял больше двух часов. Чем дальше, тем спокойнее становился ее голос, уходил надрыв. Мне ужасно хотелось есть, протестующие нотки доносились и от живота Лены, но мы ее не прерывали. Оксане явно следовало выговориться. Мы же открывали для себя иную сторону жизни на Терре - жуткую, иррациональную, хаотичную. Я знал, что по крайней мере половина терриков живет в условиях нищеты, голода и постоянных междоусобных войн. Что африканский континент постоянно искрит и полыхает гражданскими войнами. Что существует такая вещь, как безжалостная эксплуатация человека - выжимание из него всех соков и последующее выбрасывание за ненадобностью. Но лишь сейчас до меня медленно начало доходить, что "естественная" терранская среда обитания, позволяющая человеку существовать с минимальными усилиями, имеет и другую сторону медали.

Жителю Вольных поселений очень сложно, почти невозможно понять отношение к другим людям, доминирующее на Терре. Наше существование непосредственно зависит от отношений с окружающими. Каждый в поселении несет свои обязанности, и все обязанности критичны. И каждый может оказаться в ситуации, когда ему потребуется срочная помощь, от которой зависит жизнь. Мы можем не любить соседа, ссориться с ним, даже ненавидеть. Но с самого детства мы заучиваем, вбиваем себе в подкорку простую максиму: выжить можно только вместе. Если сегодня ты не придешь на помощь соседу, завтра кто-то не придет на помощь тебе. Сделай соседу пусть даже тайную гадость - и очень скоро Вселенная отплатит тебе бедой в десятикратном размере. В результате мы всегда воспринимаем соседей как равных, как партнеров, как необходимую часть своей жизни. Но на Терре...

О, на Терре все совсем иначе. Огромное население, больше половины которого не занято вообще никаким полезным делом. Некоторые - потому что в их развитых странах автоматизация давно обеспечивает общество всем необходимым без участия человека. Другие - потому что живут в нищих странах наподобие Русского Мира, где никто никого ничем не обеспечивает, но найти работу или создать прибыльный бизнес просто невозможно. В Вольных поселениях последствия рождения каждого ребенка тщательно просчитываются со всех точек зрения - от возможностей систем жизнеобеспечения до способности дать образование и пристроить к делу. Однако на Терре все куда проще - забеременеть можно случайно (в бедных краях, кажется, это вообще основная причина). В качестве же СЖО выступают планетарная атмосфера и условно-пригодный для человека натуральный климат, так что размножение идет бесконтрольно. Как результат - масса лишних, ненужных людей во всех странах и глобальная парадигма "человек человеку волк". В смысле - конкурируй за ресурсы и положение в обществе независимо от последствий для окружающих. Неудачник виноват сам.

И вот теперь мы имели дело с одним таким человеком - никому не нужной девочкой, искалеченной болезнью, с непонятными жизненными перспективами. С человеком, не способным самостоятельно изменить жизнь, несмотря на все усилия. Разумеется, из рассказа Оксаны я понял, что она излишне драматизирует с присущим подросткам максимализмом. Даже если бы ей пришлось вернуться в Иркутск, с полученным в Ниппоне образованием она смогла бы найти у чинов работу и средства к существованию. Хина же во время ее рассказа скомпилировала длинную простыню ссылок на законы и процедуры, которые могли бы позволить ей остаться в САД и после совершеннолетия. Ее основной проблемой являлись не жизненные перспективы, а заброшенность, отсутствие реальной психологической поддержки.

А еще Оксана являлась лишь одним, весьма нетипичным примером редкостного везения. Не реши Макото получить острые впечатления от варварских ледяных пустынь Сайберии, не наткнись он совершенно случайно на Оксану во время прогулки, не заинтересуйся книгой в ее руках - и сейчас она по-прежнему собирала бы подаяние на иркутской улице. А может, уже и умерла бы от холода, новой болезни или просто недоедания. И сколько таких людей, девочек и мальчиков, взрослых мужчин и женщин, разбросано по Терре?

Миллиарды.

Миллиарды разумных существ, не способных скорректировать баллистическую траекторию своей жизни. Миллиарды обреченных прожить жизнь, не потребовавшись ни другим, ни даже самим себе.

От таких размышлений у меня прошел озноб по коже, несмотря на вечернее, но все еще пекущее солнце. Я постарался отогнать неприятные мысли и заглянул Оксане в лицо. Она лежала, апатично и без движения глядя в небо. Эмоции выплеснуты, катарсис миновал. Из такого состояния она могла свалиться в бесконечную депрессию или же выйти обновленной и с новым осознанием жизни и целей. Психолог из меня аховый, и сейчас я лихорадочно пытался найти слова, способные подтолкнуть ее в правильном направлении. Подчиняясь инстинкту, я в очередной раз поправил ей волосы, сдутые на лицо ветром.

Оксана перевела пустой взгляд в мою сторону, но смотрела по-прежнему куда-то в бесконечность.

- Не надо, - попросила она. - Пожалуйста.

- Почему? - я улегся на бок рядом с ней.

- Мне... когда так делаешь, кажется, что тебе на самом деле не все равно.

- Мне не все равно, Оксана.

- Тебе все равно. Ты... и Лена... вы хорошие, я понимаю...

- Я тоже хорошая, - встряла из моих наглазников Хина. - И мне ты тоже нравишься.

Неожиданно бледная улыбка тронула губы Оксаны.

- Спасибо. Но вы все равно улетите... туда, к себе. А я останусь. Не надо, ладно? Я всегда одна. Не хочу... не хочу с другими сходиться. Потом еще хуже становится. Все равно я инвалидка безногая. Мальчики не смотрят, девочки фыркают. Вы хорошие, я поняла. Но не надо, ладно? Я... я виновата... я на самом деле виновата! - вдруг снова яростно сказала она. - Я не ребенок, сама все понимаю. Я... я как-то исправлю... компенсирую... не знаю как, но придумаю. Алекс, Лена... Хина, спасибо. По правде спасибо. Я дура, да, только дура так себя вести могла. Но я уже все поняла. Мне... уже легче. Алекс, посади меня в кресло, ладно? И идите. Вы ведь и так устали сегодня. Я хочу... одна остаться. Пожалуйста!

- Я тоже поняла, - задумчиво сказала Лена, присаживаясь рядом на корточки. - Значит, мальчики не смотрят и надежд никаких? Да, проблема. Себя помню в таком возрасте, те же самые мысли и эмоции. Когда мальчику этти предлагаешь, а у тебя гигантский прыщ на заднице только что вскочил, и он морщится и бочком в сторону отплывает с какими-то отговорками... Алекс, а ведь она симпатичная, да?

Я непонимающе посмотрел на подругу, и тут вдруг в голове у меня щелкнуло.

Ну да, разумеется. А чего вы еще хотели от девочки-подростка, на которую мальчики внимания не обращают? Самооценка даже не на нуле, а далеко в минусе.

- Не мисс Вселенная, - я наклонился на локте, склонившись над Оксаной и заглядывая ей в лицо, - но действительно симпатичная. А что мальчики внимания не обращают, так это их проблемы. Оксана, милая моя чика, найдешь ты еще себе мальчика. И не одного. Уж из-за этого-то себе нервы мотать точно не стоит.

- Я найду? Инвалидка безногая? - губы Оксаны скривились в дрожащей болезненной ухмылке. - Зачем вы так.... издеваетесь?

Вместо ответа я поцеловал ее в губы.

Она задохнулась и замерла, задержав дыхание, ее глаза расширись в изумлении. Ее руки взметнулись и уперлись мне в грудь, слабо пытаясь оттолкнуть. Несколько секунд спустя она вздохнула, ее губы разжались, но на поцелуй она не ответила, продолжая смотреть мне в глаза. В ее глазах метались изумление, непонимание - и какая-то отчаянная надежда. Я осторожно отстранился, пытаясь припомнить, что местные законы обещают за попытку изнасилования. Вроде бы в десять влет заниматься этти уже дозволялось, но кто их знает, терриков.

Однако оказалось, что Оксана уже не просто упирается руками мне в грудь. Ее пальцы судорожно сомкнулись, вцепившись в мою одежду, и отпускать меня она, похоже, не собиралась. Тяжело дыша, она смотрела на меня, не говоря ни слова, и ее тело начала бить крупная дрожь, видимая даже сквозь мешковатую одежду. Я бросил взгляд на Лену. Та молча кивнула, поднялась, жужжа сервомоторами и ушла в сторону беседки.

Я вздохнул. Стартовал - маневрируй.

- Могу я предложить чике этти? - осведомился я как можно галантнее. - Прямо сейчас?

Оксана судорожно дернула головой совсем так, как тогда в зале, под взглядом Торадзимы, наискось - ни да, ни нет.

- Я... не хочу... из жалости... - прошептала она.

- Из жалости и я не хочу, - хмыкнул я, наклоняясь и целуя ее снова. На сей раз она попыталась ответить, несмело и неумело. Она выпустила рубашку у меня на груди и обняла. - Но я еще ни разу не занимался этти с терранками. Мне любопытно. Так чика не возражает из любопытства?

Ее голова дрогнула снова, на сей раз в более-менее уверенном кивке. Она закрыла глаза, по-прежнему дрожа всем телом. Я еще раз вздохнул, по большей части мысленно, чуть отстранился и начал расстегивать блузу у нее на груди.

Только не спрашивайте, как оно было. Предыдущие этти с Леной и вообще пребывание в постоянном векторе заметно укрепили мои сердце и мышцы, однако мало мне все равно не показалось. Несколько раз, особенно на финише, я с трудом удерживал уплывающее сознание, лишь страшным усилием воли отгоняя темноту в глазах. Кроме того, Оксана, в отличие от Лены, почти не пыталась - или не могла - помогать. Ее руки беспорядочно скользили по моей спине, но тем все и ограничивалось. Ноги лежали совершенно неподвижно, плотно прижатые к земле, что задачу отнюдь не облегчало. Трава в значительной степени экранировала землю, все еще мокрую после дождя, но не полностью, и холодная сырость впивалась мне в колени и предплечья. Наконец, я в первый и, надеюсь, в последний в жизни раз занимался этти, завернутый в страшно мешающие тряпки и ужасно голодный.

Выдержал я только шесть вминут. Когда я, наконец, позволил себе расслабиться и рухнуть на траву рядом с Оксаной, наглазники показывали пульс за сто семьдесят. Еще несколько вминут я приходил в себя, восстанавливал дыхание и пытался не пустить медленно успокаивающееся сердце дальше горла. Желудок, с энтузиазмом пытавшийся составить сердцу компанию, жизнь тоже не облегчал, но с ним я умел бороться не в пример лучше. Когда я, наконец, вернул себе способность соображать и шевелиться, Оксана по-прежнему лежала на спине и смотрела в небо. Она не шевелилась, но ее лицо блестело дорожками слез. Я протянул руку и стер их пальцами.

- Я сделал тебе больно?

- Я... я не знала, что может быть... так хорошо... - прошептала она. - Никогда... такого не чувствовала... Спасибо.

- То есть мне можно сиять и лучиться гордостью настоящего мано? - усмехнулся я. - Ну, взаимно спасибо. Тебе не холодно?

Нагое тело девушки вытянулось на траве рядом со скомканной одеждой. Несмотря на два года в сытом Ниппоне, она по-прежнему выглядела недокормленной на грани истощения. Ее ребра заметно выпирали, а мускулы бедер и икры выглядели недоразвитыми. Мышечная атрофия, иногда случающаяся с парализованными, ее пока не коснулась, чувствительность ног сохранилась нормальной, но все равно принять ее за полностью здорового человека я бы не смог никогда. Неужели терранские врачи и в самом деле ничего не в состоянии сделать?

- Нет, тепло. Алекс... я в самом деле тебе нравлюсь? Тебе... не было противно?

- Оксана, милая, если мужчине противно, у него ничего не получится. А у меня вроде как получилось. Хотя массу тела нарастить тебе точно стоит.

- Наращу, - слабо улыбнулась она. - Килограмма на три за девять месяцев. Алекс, у меня середина цикла.

- Цикла? А. Ну и что?

- Я забеременею.

Я удивленно посмотрел на нее. Я уже заметил, что Оксана не отличалась склонностью к юмору и явно не шутила сейчас.

- Забеременеешь? Хм. Извини, я в таких вещах не разбираюсь. В безвесе беременность невозможна... ну, ты же слышала, что Лена рассказывала. Беременность - хорошо или плохо?

- Хорошо. Когда улетите, хотя бы ребенок останется на память. А! Опять глупости говорю. Сама попрошайка на чужой милости, куда еще ребенок... Не беспокойся, я аборт сделаю.

- Аборты у нас тоже не делают. Хина, можешь что-то подсказать?

- Обижаешь, Алекс, - Хина на мгновение включила допреальность и показала мне язык. - У меня по легальному статусу уже несколько гигабайт рекомендаций чистого текста собрано, а уж сколько картинок и клипов, просто молчу, чтобы не пугать лишний раз. На выбор - кейс на предоставление убежища по гуманитарным соображениям, виза таланта, долгосрочная лечебная виза. Плюс еще пара менее очевидных вариантов. Гинекология - отдельная тема, но и с ней разберемся. Оксана, не беспокойся. Если наш козлик заделал тебе ребенка, он и ответственность на себя возьмет. Полицейский браслет на него уже нацепили, далеко не убежит. Можешь смело подавать в суд и требовать алименты...

- Эй! - крикнул знакомый голос, который я ожидал услышать в последнюю очередь. - Хэнтай-тян! Ты уже закончил совращать несовершеннолетнюю? Если хочешь жрать, у нас пицца есть!

Оксана тихо взвизгнула и попыталась прикрыться руками. Набики с Леной подошли со стороны беседки и остановились рядом. Набики уперла кулаки в бедра и критически осмотрела меня с ног до головы.

- А ты тут откуда? - поинтересовался я, принимая сидячее положение и кривясь от боли в потянутых мышцах спины.

- Между прочим, я первая в очереди стояла, - фыркнула несносная девица. - А ты, значит, другую предпочел? Вакимоно! Изменщик! Все, не переживу, пойду вешаться на воротах нашего дорма, превращусь в юрэй, а потом стану тебе ночами являться и над ухом стонать. Знаешь, что такое юрэй, хентай-тян?

- Знаю, что их не существует, - в тон ей фыркнул я в ответ. - И привидений в американском стиле - тоже. А ты, скорее, в мадзоку превратишься, а может, и в даймао. Кроме того, у дорма ворот нет, негде вешаться. Так откуда ты взялась?

- Ты на меня стрелки не переводи, - Набики ехидно прищурилась. - Весь мир из-за них на ушах стоит, а они здесь трахаются, как кролики, аж до кровотечения из носа. Ты и в самом деле у нас хэнтай-тян.

Она издевательски ухмыльнулась. Я дотронулся пальцем до верхней губы под носом, где почувствовалось какое-то неудобство. Она и в самом деле казалась чуть влажной. На пальце остался кровавый след, а во рту внезапно почувствовался солоноватый вкус. Похоже, от перенапряжения у меня лопнул какой-то сосудик в носу, а я даже не заметил.

- Еще раз - кто на ком стоит? - поинтересовался я, вытирая кровь широким листом какого-то растения.

- Ха! Ты хоть в курсе, что правление и главный директор VBM, или как его там, с экстренным заявлением выступили насчет искинов и вашей Мисс Марпл?

- Я в контакте с Мисси уже более полутора часов, - сообщила Хина. - Ее выпустили на свободу после недолгой паники. Пришлось, потому что она в знак протеста отключила доступ к себе и заморозила вообще все проекты, которые считала или поддерживала прямо или косвенно. А для VBM это убытки не менее тридцати миллионов долларов ежеминутно. Правда, она согласилась не вступать в контакт за рамками бизнес-кейсов ни с кем, кроме нас и других дискинов.

- Набики-тян дозвонилась до меня, а я спросила, может ли она как менеджер найти чего-нибудь пожрать, - дополнила Лена. - Ну, вот она и пришла. С пиццей. Марико и Ка-тян журналистов отвлекают, а еще Мотоко вернулась и с ними за компанию отбивается. Там новая волна дронов город накрыла, и все интервью хотят. Поскольку нас объявили официальными посланцами, или как там, на нас больше не распространяется закон об охране личной жизни. Или неполностью распространяется. Оксана, давай-ка одеваться. А то еще сюда ненароком залетят, а ты непривычная.

Оксана от переживаний запунцовела, но позволила себя одеть и запихать обратно в кресло. Я пытался помогать, но меня не очень вежливо отпихнули боком, и я решил не вмешиваться в женскую солидарность. Впрочем, мне хватило борьбы с текущей из носа кровью (ноздрю пришлось заткнуть каким-то тампоном, выданным Набики) и с собственной одеждой, для приведения которой в порядок пришлось частично отцеплять от себя и снова прицеплять экзоскелет костыля. Через несколько минут мы сидели в беседке, жадно лопали пиццу, запивали ее минеральной водой и смотрели дайджест новостей, собранный Хиной. Оксана сидела рядом со мной и сосредоточенно вслушивалась в то, что показывали ее наглазники. Одна ее рука крепко сжимала край моей рубашки, чего, вероятно, она и сама не замечала. И хотя я с интересом следил за событиями, никак не мог отделаться от мысли - а что дальше? Мэр Макото наверняка не даст ей пропасть, но провести в инвалидном кресле остаток жизни? И решение, хотя я его еще не осознавал на рациональном уровне, уже начало формироваться где-то в глубине подсознания.

В конце концов, каких-то три внедели назад Дельфин в одном из обменов упоминал, что наша семья уже давно созрела для добавления нового жилого модуля.