Забракованные

Глава 36

3 дня после окончания войны с Аренором

Южный округ, Мирея

— Ну-с… ну и досталось вам, молодой человек, — пробормотал склонившийся над ним седовласый сутулый мужчина в настолько потрепанном и застиранном халате, что уже сложно было угадать его первоначальный цвет.

Был ли тот магом, Рэймер определить тоже не мог — он не видел магические ауры с тех пор, как очнулся после той атаки. Отключился прямо там, на поле боя. Одним богам известно, как, будучи мельче, ниже и легче него, Дрейдену удалось дотащить бесчувственное тело товарища до целителей.

Мужчина дотронулся ладонью с сухой шершавой кожей до его лба и хмыкнул. Затем поднял накрывающую пациента простыню, обнажив правую ногу.

— Вы местный целитель? — полюбопытствовал Монтегрейн.

Мужчина в халате продолжал пристально рассматривать его конечность, потом дотронулся до места ожога, накрытого толстой повязкой (отчего Рэймер втянул воздух сквозь крепко сжатые зубы), а затем принялся надавливать пальцами на кожу вокруг повязки.

— Больно?

— Нет.

— А тут?

— Нет.

— А тут?

— Д-да! — Чуть искры из глаз не посыпались.

— Хм, — хмыкнул мужчина, выпрямился, вернул простыню на место. — Меня зовут Седдик, — представился, убрав руки в карманы своего линялого необъятного халата, качнулся с пятки на носок. — Я не целитель. Я знахарь. — Рэймер удивленно приподнял брови. — Целителей с даром тут нет, только те, кто добрались с вами, но и они еще восстанавливают силы.

Монтегрейн расслабился. Это ерунда, что восстанавливают. Восстановят и подлатают. Чувствовал он себя отвратительно, но потерпеть сможет — не впервой.

— Сейчас вам нужно отдыхать, — продолжил Седдик. — Повязку менять пока рано. Сейчас Лиззи принесет вам микстуру. Выпейте. Она ужасно пахнет и на вкус еще хуже, но выпейте — станет легче.

— Выпью, — пообещал Монтегрейн.

Что угодно, лишь бы прекратить валяться тут овощем, полностью лишенным информации.

Все, что ему было известно, это то, что Роннер Третий и Эрик Первый подписали-таки мирный договор. А аренорские войска не пошли за мирейцами к границе. Большего местные не знали сами и поделиться сведениями с ним не могли. Раненых было слишком много, а лекарей недостаточно. В лазарете — как он понял, бывшем амбаре — постоянно царила суета, и людям было не до разговоров. А посетителей не пускали. Так что Рэймер не знал ни количества погибших, ни имен выживших.

Хорош главнокомандующий. Впрочем, главнокомандующим его так и не назначали.

— Седдик! — того окликнула белокурая девушка в таком же линялом, как халат старика-знахаря, фартуке поверх темного платья. — Зиден вернулся от лорда Бриверивза!

— Самое время, — проворчал Седдик себе под нос и бросил на Монтегрейна какой-то странный взгляд.

— Что? — не понял Рэймер.

Но старик уже на него не смотрел.

— Скажи, пусть идет сюда! — крикнул девушке. И уже, наконец, пациенту: — Зиден сейчас все объяснит. Он вас осматривал, прежде чем его вызвали к лорду Бриверивзу.

Рэймер нахмурился. Прозвучало так, как будто бы было сказано: «Прежде чем его вызвали к королю». Значит, Бриверивз жив — не зря бежал, поджав свой трусливый хвост, спасся. Но то, что к нему именно «вызывают» единственного, как понял Монтегрейн, действующего на данный момент целителя с даром, было странным. Какую байку о своем героизме скормил им Эйден, пока Рэймер был без сознания?

Мысль он не додумал, как увидел приближающееся к нему знакомое лицо. Лицо это здорово осунулось, и его хозяин явно давно не спал, но, по крайней мере, был целехонек.

— Лорд Монтегрейн, — склонил голову целитель в официальном приветствии.

Тем временем прибежала ещё одна девушка в застиранном фартуке, должно быть, та самая ранее упомянутая Лиззи. Вручила Седдику глиняную кружку и умчалась прочь. Старик же, вместо того чтобы поставить зелье на табурет у изголовья больного или же дать выпить немедленно, отчего-то замер у койки, обхватив принесенную тару ладонями.

Седдик и Зиден многозначительно переглянулись, что Рэймеру не понравилось еще больше.

— Что за черт? — Он попробовал приподняться, но слабость не позволила, руки (Монтегрейн попытался упереться ими в койку) задрожали, и он рухнул обратно.

— Вам нельзя вставать, — мрачно напомнил Седдик.

Рэймер только отмахнулся.

— Говорите уже, — потребовал нетерпеливо. — Я умираю? Лечение невозможно? К чему эти странные взгляды?

По скорбной физиономии Зидена он понял, что угадал.

— Вы не умираете, лорд Монтегрейн, — тем не менее возразил Седдик.

— Но вы больше не маг. — Бывший целитель Конрада склонил голову до самой груди с таким видом, будто он сам был повинен в случившемся.

Повисло молчание. В другом конце амбара кто-то стонал. Чуть в стороне громко щебетала с кем-то из раненых одна из помощниц Седдика. На улице залаяла собака… Столько звуков вокруг, а казалось, что здесь, у койки Рэймера Монтегрейна, повисла гробовая, давящая тишина.

Зиден все еще изучал носки своих сапог, будто боялся, что, узнав правду, Рэймер сорвется именно на нем. А Седдик смотрел с опаской — явно ждал истерики. Понятно, почему не поставил кружку: собрался заливать силой — как пить дать, какое-то успокоительное.

Но Монтегрейн не был настроен на публичное проявление чувств. Он лишь откинул голову на подушку и уставился в бревенчатый потолок. Сглотнул, прежде чем заговорить.

— Сжег резерв? — спросил как можно равнодушнее.

— Хуже, — отмерев, брякнул Зиден довольно живо. Потом спохватился, добавил в голос нотки сожаления: — Магический огонь пробил в вашем резерве брешь. Ее нельзя «заштопать» магией. Возможно, со временем… — Пауза. — Но я сомневаюсь… — Опять пауза. — Мне жаль, лорд Монтегрейн.

Так, значит…

— А нога? — Рэймер все ещё не нашел в себе сил оторвать взгляд от потолка.

— Брешь в резерве завязана как раз на травме ноги…

То есть тоже не поддается лечению. Прекрасно.

Все это время Рэймер думал, что или умрет, или выживет. Скорее, конечно, погибнет. Но отчего-то был уверен, что третьего не дано. Почему ему никогда не приходило в голову, что он может стать калекой?

— Это еще не все, — заговорил Седдик, и Монтегрейн был вынужден оторвать взгляд от потолка и посмотреть на старого знахаря.

А тот зачем-то полез в карман своего халата и извлек миниатюрное складное зеркальце, бывшее когда-то женской пудреницей.

Рэймер глянул на него непонимающе. Что, у него еще и шрам на пол-лица?

Седдик протянул ему зеркальце.

— Чтобы сразу решить все вопросы, — буркнул знахарь.

И таки избежать истерики в дальнейшем, понял Монтегрейн. Раскрыл давно пустую пудреницу с треснувшим круглым зеркалом.

Нет, не шрам — волосы. Седые, как у этого деда.

— Давайте свою настойку, — сказал Рэймер, возвращая зеркальце.

Настоящее время

Монтегрейн-Парк

Амелия держалась весь вечер. Улыбалась, поддерживала беседу, общалась с леди Форнье и правда так, словно та все ещё была ее подругой.

Губы послушно растягивались в улыбке, а с языка с легкостью слетали правильные и уместные слова — все вежливо, чинно, благородно. Вот только мозг ни на секунду не переставал осмысливать происходящее. И выводы были неутешительны: как она могла быть настолько слепа в свои семнадцать-девятнадцать лет? Как можно было принимать заботу этой женщины за искреннюю? И нет, как бы ни хотелось в это верить, чтобы оправдаться хотя бы в собственных глазах, убедить себя в том, что Элиза изменилась, не получалось. Леди Форнье была все той же, и улыбки у нее были те же — фальшивые. Изменилась только Амелия — прозрела.

Закончив ужинать первой, она вежливо попрощалась и вышла. Кому нужно ее прозрение? Кого здесь интересуют ее истинные эмоции? Правильно, никому и никого. Проще молча уйти, сохранив хотя бы видимость достоинства.

У нее не было обиды на Монтегрейна. Он принял ее в своем доме, не обижал, более того, доверился ей. За какой-то месяц жизни в поместье Мэл вдруг перестала чувствовать себя человеком второго сорта, ощутила себя равной. Это дорогого стоило, и она на самом деле это ценила.

Рэймер и сейчас мог привести Элизу в дом тайно, так, как, вероятно, и рассчитывал Крист, уводя ее из холла в столовую, чтобы разминуться с прибывшими. Но не стал. Так даже лучше: все честно и открыто. Лучше. Наверное…

Закрывшись в своей комнате и сползя спиной по двери на пол, Амелия наконец рассмеялась — хрипло, с нотками истерики в голосе. Ей это было нужно. Истерический смех душил ее с самого появления Элизы Форнье в малой столовой.

Сейчас она просмеется, успокоится, поднимется с пола и все снова станет нормально. Не просто нормально, а, объективно, в тысячу раз лучше, чем все последние пятнадцать лет ее жизни.

Ей грех жаловаться…

Нужно лишь сбросить напряжение этого вечера слезами или смехом — уж лучше смехом! — и жить дальше. Несмотря на то, что отчего-то так сильно щемит в груди. Просто жить дальше.

Просмеявшись, Амелия опустила взгляд на свои руки, лежащие на притянутых к груди коленях — кисти ходили ходуном. Не просто дрожали, а тряслись так, что заставляли нервно вибрировать все ее тело.

«Что стало с твоей психикой, Мэл? Кем ты сама стала?»

С силой зажав трясущиеся руки между колен, Амелия откинула голову на прохладную поверхность двери и прикрыла глаза. Вдох-выдох — нужно просто успокоиться. Вдох-выдох…

А в следующее мгновение в дверь, прямо над ее головой, требовательно постучали.

Кто-то из служанок додумался принести ей успокаивающий чай? Крист рассудил, что мало ее поддержал, и собрался продолжить утешение? Или Элиза отвлеклась от любовника и решила закончить начатое — довести ее окончательно?

— Мэл, это я.

А вот его визита Амелия отчего-то не ожидала. Забеспокоился, что она откажется продолжать лечение, почувствовав себя оскорбленной?

Но оскорбленной Амелия себя не чувствовала. Только опустошенной.

Встала, одернула платье, натянула рукава, пряча шрамы, пониже, и открыла дверь.

Монтегрейн стоял сразу за порогом, один. Лицо серьезное, взгляд внимательный.

Мэл заставила себя не отводить глаза, с достоинством, которого не ощущала, приподняла подбородок.

— Я думаю, ничего страшного не произойдет, если мы пропустим один день лечения, — сказала спокойно. — Не оставляй из-за меня гостью одну. Это невежливо.

Рэймер скрипнул зубами.

— Я уже уделил гостье достаточно внимания на сегодня.

Амелия не сдержалась — издевательски изогнула бровь. Уже уделил? Сколько времени прошло с момента ее ухода из столовой? Полчаса? До спальни хотя бы дошли?

В ответ на этот красноречивый взгляд Монтегрейн закатил глаза. Перехватил край двери, буквально в нескольких сантиметрах от ее пальцев.

— Впустишь?

Разве она могла отказать? Разве это ее дом?

Мэл на мгновение прикрыла глаза. Откуда это? Почему из нее так упорно рвалось неуместное раздражение? Ведь разум все понимал: ей не сделали ничего плохого и ей вообще никто ничего не должен.

— Входи.

Она отпустила дверь, шагнула спиной вперед. Обняла себя руками.

Потом подумала и подхватила со спинки дивана брошенную прошлым вечером туда шаль — ее знобило. Монтегрейн же, напротив, войдя и прикрыв за собой дверь, расстегнул сюртук. И Мэл еще способным логично мыслить краем сознания только сейчас поняла, что он не успел даже переодеться.

— Присядем?

Она пожала плечами. Конечно же, следовало присесть, ведь, несмотря на эффективность лечения, долго стоять ему все еще было трудно.

Он прошел к дивану первым, сел, прислонил уже не настолько нужную, как прежде, трость к подлокотнику. Мэл шагнула к креслу, которое от дивана отделял круглый стеклянный столик — точная копия того, что стоял в гостиной хозяина дома.

— Сядь сюда, пожалуйста.

Она вскинула на него глаза. «С какой это стати?» — попыталась как можно явственнее вложить эту мысль в свой взгляд. Однако Рэймер продолжал прямо смотреть в ответ, упрямо игнорируя ее немой посыл.

Пришлось произнести свой вопрос вслух:

— Зачем?

— Просто сядь сюда, пожалуйста, — последовал все такой же спокойный ответ.

Амелия поджала губы. Упрямиться? Может, ещё начать бегать от него по всей комнате? Тогда уж по потолку. Глупо.

Пожав плечами, накрытыми шалью, она подошла и села на самый краешек дивана, оставив между ними значительное расстояние. Он не придвинулся — хорошо. Только продолжал смотреть на нее и не думая отворачиваться.

— У меня ничего нет с Элизой Форнье.

Амелия позволила себе полный иронии ответный взгляд.

Однако собеседника это ни капли не смутило.

— Было. И было довольно долго…

Что, учитывая поведение гостьи, было ясно без лишних слов.

Амелия первая прервала контакт взглядов, уперлась своим в сложенные на коленях и, слава богам, больше не дрожащие руки.

— Зачем ты мне это сейчас говоришь? — спросила глухо. — Ты не должен передо мной отчитываться.

— Я не отчитываюсь, я считаю своим долгом объясниться.

Мэл грустно улыбнулась. Еще одно «зачем» проглотила. Хочет объясниться — это его право.

— Может, для тебя это прозвучит слишком цинично, но меня устраивала Элиза, а я ее. Мы хорошо проводили время, плюс она следила за мной исподтишка и никогда не переступала грани дозволенного: не выворачивала карманы, не исследовала ящики стола, ограничивалась лишь собственными наблюдениями…

— Следила? — Амелия удивленно вскинула голову.

— А как ты думаешь? — Монтегрейн поморщился. — Ты тоже зашла ко мне не на чай. За мной следят. Всегда и везде. Поэтому в доме всего пятеро слуг. Поэтому серьезные разговоры ведутся лишь за закрытыми дверьми. Это моя жизнь, и по-другому уже не будет. Поэтому пока Элиза не наглела, меня все устраивало. А потом она вдруг решила, что я женюсь на ней после смерти ее мужа…

Мэл нахмурилась.

— Петер Форнье умер?

Рэймер покачал головой, усмехнулся.

— Жив и здравствует. Это у его жены далеко идущие планы.

Кажется, Амелия начала понимать.

— И я их ей поломала.

Взгляд собеседника сделался снисходительным.

— Не думай обо мне слишком плохо. Я бы никогда добровольно на ней не женился.

Добровольно — как точно сказано. Вот только что-то подсказывало Мэл, что добровольно он вообще не стал бы жениться, так что вряд ли это признание можно было счесть комплиментом в ее адрес.

— А еще я никогда не привел бы любовницу в дом, где живет моя жена, какие бы отношения у меня с каждой из них ни были, — его голос стал тверже. — Элиза застала меня врасплох и при свидетелях. Только поэтому я ее пригласил.

Мэл кивнула. Все звучало складно и правдоподобно. Однако по-прежнему оставалось не вполне ясно, зачем Монтегрейн решил объяснять ей мотивы своих поступков.

— Я разорвал с ней отношения в день нашей свадьбы. Она не поняла и приехала. — Пауза. — Или ее наниматель сказал ей, что игра ещё не закончена.

Амелия прищурилась.

— Гидеон? — спросила с сомнением.

Как раз эта версия в общую картину не укладывалась. Зачем главе СБ подсылать к объекту своей слежки сразу двоих: жену и любовницу? Если Элиза провалила задание и ее заменили законной супругой, чтобы теперь счастье попытала и она, это было более чем логично. Но отправлять Форнье в поместье сейчас… Еще один способ заставить Монтегрейна занервничать? Весьма специфический способ, надо сказать, потому как с чего бы ему нервничать оттого, что навязанная жена узнает, что у него есть связь на стороне?

Рэймер покачал головой.

— Не уверен.

Амелия заинтересованно подняла брови, показывая, что внимательно слушает.

— Я раньше тоже думал, что она работает на Гидеона, — пояснил собеседник. — Но ты видела, как она увешана побрякушками? Раньше этого не было. А Форнье уже давно не так богат, как прежде. И это не бижутерия.

— Богатый любовник? — предположила Мэл.

— Или богатый наниматель.

При таком раскладе она решила бы, что в данном случае ее нанимателем может быть сам король, но его интересы целиком и полностью представляли Гидеон и СБ. К тому же какая-то там Элиза Форнье — слишком мелко для его величества, чтобы контактировать с ней напрямую. Тогда?..

— Наследник? — выдвинула новую версию.

Рэймер вздохнул.

— Я правда не знаю.

Что Амелия перевела как то, что такие мысли его тоже посещали, но так и не получили доказательств. Впрочем, одно другого не лучше.

Лишь бы Джерри не додумался прийти навестить свою мохнатую подругу до того, как Элиза покинет поместье.

Амелия отвела взгляд.

— Что ж, спасибо, что все объяснил, я это ценю. А сейчас тебе лучше пойти к себе. Я подойду через некоторое время, продолжим лечение… — И все же не сдержала издевку: — Раз уж у тебя свободен вечер.

«И спальня».

Однако Монтегрейн никуда не ушел, а его теплая ладонь вдруг накрыла ее совершенно ледяные пальцы.

«Не надо!» — мысленно взвыла Амелия, тем не менее не дернулась и даже инстинктивно не вздрогнула.

— Мэл, посмотри на меня.

Она повернулась, больше не из-за того, что он об этом попросил, а из упрямства — чтобы не подумал, что она боится или затаила обиду.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я пришел сюда не из-за того, что испугался, вдруг ты передумаешь и дальше меня спасать?

«Спасать», не «лечить», сразу же отметила Амелия.

— Я не передумаю, — сказала твердо.

Рэймер улыбнулся. Чуть крепче сжал ее руку и подвинулся ближе. Она не отводила от него глаза, глядя внимательно и настороженно. В том, что он собирается ее снова поцеловать, не было никаких сомнений.

— Не надо, — прошептала Мэл.

Монтегрейн остановился.

— Почему? — так же шепотом, почти прямо в губы.

Она так и думала: конечно же, он понял, что в тот раз ей понравилось, и сбежала она вовсе не от страха или отвращения. Вернее, как раз от страха, но не перед ним.

— Потому что я не смогу дать тебе то, чего хочешь.

Чужая рука коснулась ее лица, очертила пальцем линию скулы и замерла, но никуда не исчезла.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу? — просто, прямо, глаза в глаза.

Потому что все мужчины хотят одного и того же? Однако язык не повернулся произнести что-то подобное.

Мэл не ответила, лишь прикрыла глаза — так было проще.

— Все, чего я хочу в данный момент, это чтобы ты улыбалась.

Она все-таки вздрогнула. Не от прикосновения, а от этих слов — вернее, от смысла только что произнесенных слов.

Он поцеловал ее. Медленно, осторожно, снова касаясь лишь лица. И да, это не было страшно — наоборот, приятно, чувственно.

Но в этот раз Амелия не забылась. Наоборот, сперва она вспомнила об Элизе, разместившейся где-то в соседних комнатах, и о том, что с той Рэймер явно не ограничивался поцелуями. А затем об Эйдане и о том, что как бы ей ни нравился мужчина, находящийся сейчас совсем рядом и так нежно ее целующий, она не сможет зайти дальше этих поцелуев. К горлу подкатило при одной мысли о том, что делал с ней Бриверивз.

Амелия дернулась, рванулась. Монтегрейн отпустил, но не отодвинулся.

— Не… н-на-до, — прошептала снова, но на сей раз сбивчиво, дрожащим голосом. Замотала головой, уставившись на свои судорожно сжатые, комкающие подол платья пальцы. — Какими бы ни были твои мотивы, не надо. Я не могу.

Монтегрейн молчал. Не уходил, но ничего не говорил и не делал.

Молчание затянулось. Пришлось с опаской поднять на него глаза. Разозлился, обиделся?

Но он смотрел на нее так, что у Амелии внутри что-то окончательно перевернулось, — напряженно и… с ненавистью?

— Что он делал с тобой?

Этот вопрос словно ударил под дых, она задохнулась.

Перед глазами вдруг явственно встали картины из прошлого: Эйдан, связывающий ей руки, Эйдан, тащащий ее по лестнице на своем плече, Эйдан, впечатывающий ее головой в стену, Эйдан, швыряющий ее на пол и поддающий ногой под ребра, Эйдан, чьи пальцы сжимаются на ее горле…

Сперва дрогнули лишь губы…

А потом Амелия зарыдала.

Сама себя испугалась, попыталась зажать искривившийся рот рукой, но громкие рыдания рвались сквозь пальцы. Закрыть все лицо? Обеими руками?

«Уйди же!»

Мэл попыталась отодвинуться (встать и отойти попросту не было сил), накрыла лицо ладонями, согнулась, не зная, куда себя спрятать, и будучи совершенно неспособной остановить истерику.

— Мэл…

Теплые руки отняли ее ладони от лица, а затем обняли за плечи, прижимая к груди.

Амелия зарыдала сильнее. Ненавидя себя за эту слабость и понимая, как ее поведение выглядело со стороны. Это было подобно смытой в бурю плотине, яростной волне, снесшей все тщательно выстраиваемые стены самоконтроля.

Мэл вцепилась в плечи мужчины, спрятав лицо на его груди в распахнутом сюртуке. Вцепилась и продолжала цепляться, кажется, даже услышала треск ниток, но остановиться и отпустить уже не могла — будто она на краю скалы и, если разожмет руки, ее унесет этой бешеной лавиной из чувств и болезненных воспоминаний.

— Ох, Мэл… — вздохнул Рэймер где-то над ее ухом.

Обнял крепче, прижался щекой к волосам.

* * *

Мэл проснулась от пробравшихся под ресницы солнечных лучей — зашторить окно она вчера просто-напросто не успела. Да и вовсе не собиралась засыпать в гостиной. Тем более не одна.

Положа руку на сердце, Амелия вообще не смогла бы объяснить, как это произошло. Напряжение дня и особенно его фееричное завершение приездом Элизы Форнье вылилось в настоящий нервный срыв. Она помнила, как рыдала в голос, цепляясь в успокаивающего ее Рэймера, — будто вокруг шторм, а он ее плот. А потом, видимо, когда силы окончательно ее оставили, заснула.

Монтегрейн не ушел. Проснувшись, Мэл осознала, что не просто спала не одна, но и прямо сейчас лежит щекой на мерно поднимающейся и опускающейся мужской груди. Он — на спине, она — на боку, между согревающим ее телом и спинкой дивана, а тот, кто провел с ней эту ночь, — на самом краю. Его рука — на ее талии, ее нога — на его бедре.

А еще поняла, что так крепко и спокойно не спала даже после снотворных трав.

Уму не постижимо…

Стараясь не потревожить спящего, она осторожно сдвинула свою ногу, совершенно бесстыдно закинутую поперек чужого тела, дернула юбку платья, опуская ткань. Не меняя положения, это не слишком-то получилось — удалось прикрыться только до колена.

Рэймер все еще мирно спал, и Амелия не нашла в себе сил подняться и уйти. Так и осталась головой на его груди, несмотря на то, что от долгого пребывания в одной позе затекло тело. Эта близость была… приятна.

Сюртук Монтегрейна оказался брошен на кресло напротив дивана. Когда он успел его снять? Вероятно, тогда же, когда развернул на ее плечах шаль, чтобы укрыть уже их обоих вместо одеяла. Надо же, она ничего не почувствовала.

Пользуясь моментом, Мэл прикрыла глаза, слушая чужое дыхание и сердце, бьющееся под тонкой тканью рубашки прямо под ее ладонью. Губы сами с собой растянулись в улыбке.

Разве так бывает? Так… хорошо.

Солнце поднималось все выше и уже ярко освещало всю комнату. В коридоре кто-то прошел, потом раздался звук упавшего подноса — где-то вдалеке, у лестницы. Во дворе залаяли собаки, с ними весело заговорил Оливер.

— Кажется, я проспал свою утреннюю прогулку.

От неожиданности Амелия вздрогнула: заслушалась тем, что происходит в доме и за его стенами, что не заметила, когда изменился ритм дыхания под ее щекой, — проснулся.

Дернулась, собираясь подняться, пока не сделалось совсем неловко…

— Останься.

Его рука на ее талии не напряглась — не пытался удерживать, просто попросил.

И она осталась. Чувствуя себя невероятно счастливой и одновременно смущенной. Что бы ни произошло прошлым вечером, ей стало легче. Настолько, что Амелия ощущала себя легкой, как перышко.

Рэймер поцеловал ее в волосы и только теперь, убедившись, что она добровольно не собирается сбегать, обнял крепче.

— Спасибо.

— За что? — прошептала Амелия, снова пряча лицо на его груди.

— За то, что улыбаешься.

Он не мог видеть ее улыбку из своего положения. Просто… знал? Она улыбнулась шире при этой мысли и глубоко вздохнула, поерзала, чтобы угнездиться поудобнее.

А потом заметила, как Монтегрейн попытался посильнее перетянуть на себя шаль ниже пояса, и зарделась.

«Боги, Мэл! Тебе будто правда шестнадцать! Это же не плюшевый мишка, которого можно обнимать на ночь».

— Угу… Вижу, заметила, — покаянно вздохнул Рэймер. — Не выдумывай, ладно?

— Не буду, — пообещала Мэл искренне и снова осталась.