Забракованные

Глава 11

3 года спустя после свадьбы Эйдана и Амелии

Особняк Бриверивзов, Цинн

Амелия кружилась перед зеркалом, с удовольствием рассматривая свой новый наряд. Бледно-нежно-зеленое платье с объемной юбкой, тугим, значительно поднимающим грудь корсетом и пышными рукавами ей необычайно шло. Как сказала портниха, женщины из высшего общества редко выбирают подобный цвет. Как правило, он «бледнит» свою обладательницу или же придает коже зеленый отлив. Бледной от природы Мэл выбранная ткань, как раз наоборот, подходила как нельзя лучше. А небольшая грудь, на размеры которой так часто ругался Эйдан, в этом платье смотрелась значительно больше, отчего Амелия испытывала особую гордость — угодить мужу очень хотелось.

Мэл поправила шпильки в волосах и наконец отошла от зеркала. Супруг обожал, когда жена делала высокие прически. В прошлый раз, когда она вечером встретила его с деревенской, как он выразился, косой, Эйдан очень расстроился. Поэтому шпильки и еще раз шпильки. Хоть от них и чешется голова… Ничего, для того, что бы порадовать мужа, можно и потерпеть.

В последнее время Амелия не всегда была столь оптимистична. Часто бывали и ссоры, и слезы в подушку. Физическая близость в супружеской постели по-прежнему вызывала боль и дискомфорт, но недавно ей объяснили, что в этом не виноват никто, кроме нее самой, и у Мэл открылись глаза. Она словно прозрела.

— А чего ты хочешь? — нравоучительно говорила Элиза, к которой Амелия все чаще сбегала в гости, пока Эйдан был на службе. — Кому хочется возиться с бревном? Женщина должна быть как кошка — гибкая, ловкая, ласковая. Ну и домашнее платье! О чем ты, дорогая! Конечно же он ругался за косу! Никаких кос, никаких туфель без каблука! Ты должна встречать мужа со службы в лучшем виде, и тогда он никогда не потеряет к тебе интерес, будет нежен ночью и щедр днем.

Амелия внимала каждому слову и интенсивно кивала.

Сама Элиза не так давно вышла замуж за человека втрое старше нее. Тем менее, имея за плечами огромный жизненный опыт, тот не смотрел на юную жену свысока, а ценил супругу и прислушивался к ее мнению. О щедрости и говорить не стоило — такого количества платьев, какое в своих гардеробных имела Элиза, Мэл не видела ни у кого.

Зачем столько? Чтобы переодеваться по четыре раза в день и ни разу за несколько лет не повториться? Для чего выходить на ужин в собственном доме в бальном платье, достойном королевского приема? Всего этого Амелия по-прежнему не понимала, хоть и не была стеснена в средствах. Эйдан выделял ей деньги на наряды, но большая часть этих сумм не тратилась по ненадобности.

Элиза же объяснила подруге, как она была не права, измеряя все мерками провинциального Южного округа.

— Эйдан всю жизнь живет в столице! — проповедовала подруга. — Поверь, он разбирается в моде не хуже любой аристократки. Его нужно поражать и покорять каждый день!

Кто бы поведал Амелии все эти премудрости по прибытии в Цинн. Раньше на тему отношений она беседовала лишь с Кларой, которая все больше говорила о любви и нежности между супругами, сама будучи очень далекой от столичной жизни.

— Любовь любовью, а головой тоже надо думать, — учила Элиза.

И Мэл не могла с ней поспорить. Одной любви Эйдану оказалось мало. Амелия по — прежнему верила, что он любил ее, но все чаще был груб, а ссоры повторялись все с меньшими интервалами во времени.

Сперва Мэл винила во всем супруга и даже всерьез подумывала написать отцу и, если не вернуться к нему, то хотя бы попросить его забрать ее из Цинна на несколько месяцев. Но Элиза Форнье перевернула ее внутренний мир с ног на голову. Как же Эйдан был не прав, когда запрещал им дружить!

Пританцовывая возле стола, на котором слугами уже были расставлены холодные закуски и бокалы, Мэл поправляла салфетки и проверяла, насколько устойчиво стоят в подсвечниках свечи. Никто давно не пользовался свечами в быту — магические светильники были доступны каждому, но Элиза доходчиво объяснила ей, что свечи можно использовать не только по их прямому назначению. Например, с их помощью можно создать интимную обстановку.

Эйдану понравится, непременно понравится.

Амелия бросила взгляд на часы с крупным циферблатом на стене: супруг задерживался.

На мгновение стало обидно — она же так готовилась. Но Мэл усилием воли поборола в себе это чувство. Это она предоставлена сама себе целыми днями, а Эйдан служит на благо короны. В прошлом месяце он даже выезжал на учения за пределы столицы — работал и уставал. Вот и сегодня наверняка задержался по уважительной причине.

Решив провести время ожидания с пользой, Амелия сбегала на второй этаж, принесла пишущие принадлежности и устроилась прямо за обеденным столом. Стол этот мог поместить за собой не менее десяти человек, поэтому посудой был занят лишь его край, и Мэл спокойно расположилась на свободном месте.

«Дорогой отец, — вывела она самописным пером, стараясь писать как можно более аккуратно, — я очень скучаю. У меня все хорошо. Правда».

Амелия нахмурилась, отложила перо, перечитала написанное и нетерпеливо порвала бумагу на мелкие кусочки. «Все хорошо. Правда»… Додумалась! Выглядело так, будто бы она сама себя в этом убеждала. Отец наверняка забеспокоится, стоит ему прочесть эту глупость. А ведь у него больное сердце.

«Дорогой отец, как у вас дела? Очень скучаю», — начала снова, причем заставив себя улыбаться. Это был еще один из уроков Элизы: подруга утверждала, что, если писать с улыбкой или со слезами, это непременно отразится на стиле письма, и адресат сумеет это почувствовать.

Во дворе раздался шум. Стукнули ворота, затем послышались голоса и конское ржание. Громкий голос Эйдана был пропитан недовольством — за закрытыми дверями Амелия не могла разобрать слов, но интонации слышала отчетливо.

Устал, решила она. Ничего, сейчас увидит приготовленный для него романтический ужин, ее новое платье и оттает.

Не успевая отнести недописанное письмо наверх, Мэл положила перо и бумагу на свободный стул и придвинула его поближе к столу. Гостей они не ждут, поэтому она спокойно уберет вещи с незанятого сиденья после ужина.

Расправила подол платья от несуществующих на самом деле складок, поправила прическу, глубоко вздохнула, готовясь, и встала напротив двери, чтобы встретить мужа во всей красе. Он должен восхититься ее внешним видом, поцеловать и похвалить. А потом Амелия шагнет в сторону и продемонстрирует ему накрытый стол…

Черт! Свечи!

Безумно волнуясь и боясь не успеть, Мэл бросилась их зажигать. Огниво не слушалось. На самом деле она попросту не умела им пользоваться: камин всегда разжигали слуги, а Эйдан, если ему хотелось сделать это самостоятельно, мог лишь щелкнуть пальцами и получить огонь. Боевой маг, ее гордость.

Успев зажечь лишь половину свечей, Амелия бросила эту затею и потушила магический светильник. Половина — уже достаточно. Они смогут зажечь остальные вместе или же потушить горящие, что бы вновь включить светильник — кто знает, понравятся ли Эйдану свечи. Запах от них, надо признать, шел весьма специфический.

Мэл успела вернуться в прежнюю позицию — спиной к столу, лицом к двери, сцепив кисти рук на уровне бедер — как раз за мгновение до того, как двустворчатые двери распахнулись.

Амелия широко улыбнулась…

— Ты сдурела, почему темно?! — рявкнул супруг, и улыбка на ее лице застыла болезненной маской.

— Прости, — пискнула Мэл, придя в себя. — Я сейчас… — Но успела сделать лишь шаг к столу — Эйдан потушил свечи взмахом руки. Так же магией, подчиняясь его воле, зажглись светильники. — Прости, — повторила Амелия, часто моргая, что бы не заплакать.

А муж остановился напротив нее, пристально рассматривая. И в его взгляде не было ожидаемого восхищения. Любви и нежности тоже не было — лишь недовольство.

— Какого черта ты нарядилась как шлюха?

Пораженная Амелия вскинула на него глаза. Да, платье открывало вид на плечи и ключицы, рукава-воланы начинались ниже, на уровне лифа, но аристократки появлялись на балах в куда более откровенных нарядах. Всего лишь плечи… Шлюха? За что?

— Это все Элиза, да? — Эйдан в бешенстве шагнул к ней. Его пальцы гвоздями впились в обнаженное плечо. Мэл вскрикнула от боли. — Говори, когда тебя спрашивают! Это все Форнье? Ты общаешься с ней, несмотря на мой прямой запрет?

На сей раз слезы сдержать не удалось. Амелия не знала и сама, отчего заплакала, от боли из-за впившихся в кожу пальцев, или от обиды, но мир вдруг подернулся влажной пеленой.

— Не реви! — Щеку обожгло тяжелой пощечиной. — Отвечай, когда тебе задали вопрос!

Мэл схватилась за лицо. Удар вышел такой силы, что в ушах зазвенело. За что?! Это все, что было в ее голове. Она же так старалась, хотела угодить… Да ее в этом платье никто, кроме слуг, не видел. Даже если Эйдан счел его излишне открытым, то что плохого в том, чтобы показаться в откровенном наряде перед собственным мужем?

Амелия молчала больше от шока, нежели от желания выгородить подругу. Пятилась к стене, прижав ладонь к пульсирующей щеке, и сглатывала бегущие по щекам и попадающие в приоткрытый от ужаса рот крупные капли, пока не уперлась лопатками в стену.

Эйдан догнал, всадил кулак рядом с ее головой. Мэл инстинктивно втянула шею в плечи.

— Или, может, ты ждала не меня, а? — выдвинул муж новую версию.

Внезапно схватил ее за волосы на затылке, вынудив поднять к нему лицо. Только теперь Амелия явственно ощутила запах крепкого алкоголя.

Пьян? Пьян, ну конечно же! В своем уме Эйдан ни за что бы не стал себя так с ней вести.

— Решила, что я останусь на службе на ночь, и позвала в дом любовника?! — Он с силой тряхнул ее за волосы. — Говори, кто он! Я убью его!

Амелию трясло от ужаса, но в то же время она продолжала внушать себе, что виной всему алкоголь. Это она виновата, что не предупредила супруга о планируемом романтическом вечере. Сюрпризы не всегда уместны. Если бы она сказала заранее, он бы не выпил, а она… А он…

— Никто. — Мэл положила трясущиеся ладони на его китель в районе груди. — Успокойся, пожалуйста. Я ждала тебя. Только ты…

И тогда он впечатал ее головой в твердую настенную панель. Перед глазами поплыло.

В полузабытье Амелия чувствовала, как ее, обмякшую, подхватили на руки, затем закинули на плечо и куда-то понесли. Животу было больно, он бился при каждом шаге о твердый плечевой сустав. Голова, свисающая вниз, неимоверно кружилась; подкатила тошнота.

Дверь хлопнула, и Мэл бесцеремонно швырнули на постель как раз в тот момент, когда она уже думала, что не выдержит и ее вырвет.

Эйдан с остервенением срывал с себя одежду. В маленькой, по сравнению со столовой, спальне запах алкоголя стал ещё более ощутимым.

Нужно уложить его спать, дать попить, открыть окна и проветрить… Начиная приходить в себя, Мэл тут же вспомнила о своих обязанностях жены — позаботиться о муже.

Но встать с кровати она не успела — Эйдан навалился сверху и стал недвусмысленно задирать на ней платье.

Сейчас? После всего?!

Амелия никогда не противилась супружескому долгу. Иногда робко предлагала перенести на следующую ночь или притворялась, что болит голова, но никогда не упиралась и не спорила, если Эйдан настаивал. А сейчас в ней вдруг что — то оборвалось. Стало противно до рвоты. Запах перегара, грубые движения, тяжесть сопящего мужского тела.

Он не ждал сопротивления, поэтому толком ее не удерживал, и она, резко оттолкнув его от себя, сумела откатиться в сторону и вскочить.

— Не смей! — Выставила перед собой дрожащие руки. Ее все еще мутило. Стены, пол и кровать качались перед глазами, будто она находилась на корабле, а не в особняке, прочно стоящем на твердой земле. — Не подходи ко мне! Я закричу!

Кому она закричит? Кто придет ей на помощь, когда в доме только слуги, которые не посмеют и пикнуть против своего хозяина? Об этом она не думала, слова сами сорвались с языка. Когда кто — то из мужчин вел себя в высшем обществе развязно, хамил или позволял себе распускать руки, фразы «Я закричу» всегда было более чем достаточно. Сейчас же эти слова стали как тряпка перед носом уже и без того рассвирепевшего быка.

— Кричи, — разрешил Эйдан, приближаясь к ней с бешеным огнем в глазах.

И Амелия поняла, что ему не только безразлично, станет ли она кричать или сопротивляться, но и нравится эта идея.

— Не н-надо… — голос упал до шепота.

Она попыталась убежать. Возможно, если удастся спрятаться, наутро Эйдан проспится, и все будет хорошо… Из дома бежать некуда, но особняк большой. Комнатка под лестницей или сторожка в саду…

Но она не добежала и до двери. Боевой маг сбил ее с ног порывом им же созданного ветра. Амелия упала.

Эйдан больно схватил ее за запястья и потащил к постели.

Никогда, никогда она не сопротивлялась, но сейчас, толком не отдавая себе отчета в действиях, решила бороться до последнего. Мэл укусила его за удерживающую ее руку, получила увесистую оплеуху. Снова чуть не потеряла сознание, попыталась лягнуть обидчика, получила пинок в лодыжку.

Уже не просто обидные пощечины, это были настоящие удары. Рот наполнился кровью. Сознание ускользало. Она лишь на мгновение полностью пришла в себя от новой боли — что-то впивалось в запястье: Эйдан привязывал ее руки к изголовью кровати. Чем? Кажется, собственным кожаным шнурком для волос.

— Пусти! — взвыла Мэл и снова получила удар по лицу, после которого свет померк надолго.

* * *

Она не могла встать с постели. Поташнивало, все тело болело, во рту чувствовался привкус крови. Ей давно освободили руки, но те, будучи долго связанными, настолько затекли, что Мэл почти их не чувствовала.

Рядом шуршали одеждой.

Сделав над собой усилие, она повернула голову — Эйдан. Муж одевался в свежее, пританцовывал и что — то весело насвистывал себе под нос. Как ни в чем не бывало! Будто избивать, связывать и насиловать жену для него в порядке вещей.

— Ты подлец, — прошептала Мэл, с трудом разлепив слипшиеся от крови разбитые губы.

Эйдан крутанулся на пятках, одарил супругу оценивающим взглядом и… улыбнулся! Широко и открыто. По-настоящему счастливо, как не улыбался со дня их свадьбы.

Ему же понравилось, с ужасом поняла Амелия. Вот чего ему не хватало в их интимной жизни — крови и насилия. Ему не нужна была игривая кошка, какой Мэл советовала стать в постели Элиза, Эйдан нуждался диаметрально в другом — в обездвиженной жертве.

— До вечера, любимая! — Муж сыто улыбнулся, шагнул к постели и запечатлел на израненных губах Мэл быстрый влажный поцелуй. — Жду не дождусь повторения!

Весело подмигнул и скрылся за дверью.

Она не смогла с собой совладать. Перекатилась набок, и ее вырвало прямо на пол спальни.

Настоящее время

Монтегрейн-Парк

Лжедворецкий, кем бы он ни был на самом деле, продолжал гнуть спину и лебезить. Мэл скупо улыбалась в ответ и больше молчала, лишь время от времени выдавая многозначительные «М-м-м…» или «Хм-м».

Вчера в присутствии этого человека ей было неловко, сегодня же, узнав о том, что он являлся кем угодно, только не дворецким, она испытывала лишь напряжение.

Сперва очень хотелось уличить его и новоиспеченного супруга во лжи, но, когда эмоции поутихли, Амелия поняла всю глупость подобного поступка. Их поженили насильно, а Монтегрейн не был дураком, чтобы не догадаться о том, что ей велели за ним шпионить. Так что вполне естественно, что он перестраховался и подослал шпиона и к ней.

Выбранная шпионом линия поведения — другой вопрос. Но что есть, то есть.

Поэтому она ходила за «дворецким» по дому, больше слушая и ничего не спрашивая. А спросить на самом деле хотелось. Например, о том, почему в особняке так мало слуг и почему все они, не считая самого Дрейдена (который, в общем — то, был не в счет, так как только притворялся прислугой), были похожи между собой.

Откровенно говоря, когда ее проводник начал со знакомства с персоналом, Амелия растерялась. О том, что Лана дочь матушки Соули, она уже догадалась, но, когда увидела Дану, совсем юную девушку лет семнадцати на вид, поняла, что и та в родстве с румяной кухаркой. А еще эти имена: Лана и Дана. Обе высокие, длинноногие, светловолосые. Если бы не рост и не стройные фигуры, и та и другая были бы копиями матушки Соули.

А когда Дрейден повел ее во двор и официально представил уже знакомого ей Оливера и его брата Ронивера, именуемых для своих Олли и Ронни, до Мэл дошло, что матушкой кухарку называют не только за материнскую заботу о домочадцах. Естественно, Олли и Ронни были копиями друг друга, но ещё они также походили на Лану и Дану, и по всему выходило, что матушка Соули и впрямь была их матушкой — всем четверым. Такого Амелия не встречала еще нигде: целая семья на службе в одном доме. И главное: никого, кроме них.

Любопытство требовало подробностей, но Мэл рассудила, что узнает куда больше, если порасспрашивает Дафну, волей-неволей, разбавившую своим приездом эту компанию родственников, чем если спросит лжеца «дворецкого». Тот же во время своей экскурсии о слугах и их родстве не обмолвился и словом.

Зато действительно показал дом, провел по обоим этажам. Рассказал, что комнаты хозяина, вопреки предположению Амелии о том, что тот из-за увечья не поднимается по лестнице, расположены на втором этаже, только в противоположном от ее покоев крыле. Даже позволил заглянуть в кухню и в прачечную. В первой обнаружилась матушка Соули, от которой под тайное злорадство Мэл Дрейден отхватил полотенцем, когда полез грязными руками во фруктовую нарезку. Во второй трудилась младшая горничная, и лжедворецкий воспользовался случаем представить Дану новой госпоже. Под его пристальным взглядом Дана сделала неумелый книксен и, сбиваясь на каждом слове, заверила Амелию, что она к ее услугам в любое время дня и ночи.

Мэл не сдержалась и, выходя из прачечной, бросила на Дрейдена укоризненный взгляд — запугал ребенка до заикания. Следил бы за ней в своей истинной ипостаси, можно подумать, она могла смогла бы спрятаться. Зачем было устраивать этот цирк?

А вот у родовых портретов, которые Амелия рассматривала, когда подслушала тот неприятный для нее разговор двух друзей, «дворецкий» едва не прокололся. Мэл с самым невинным видом указала на изображение предка Монтегрейна, на того самого, на которого Рэймер был похож как две капли воды, и спросила, кто это, в какие годы жил и чем прославился при жизни.

Любой дворецкий был обязан владеть подобными сведениями. Однако от ее вопроса лицо Дрейдена красноречиво вытянулось. Правда, всего на мгновение. Потом он быстро сориентировался и начал вдохновенно врать о том, что предок господина состоял на службе у его величества и считался уважаемым членом общества. Умно, учитывая то, что Монтегрейны всегда были приближены к королю.

К чести лжедворецкого, выдумывать неизвестное ему имя он не стал и поспешил отвлечь Амелию разговорами о конюшне и саде, которые ей непременно нужно увидеть своими глазами и как можно скорее.

Мэл хотела было позлорадствовать и задать еще несколько вопросов о изображенных на портретах Монтегрейнах, но, услышав о саде, позволила себя увести. Сад с детства был ее любимым местом в любом доме.

* * *

Бабушка Амелии, покойная леди Георгия Грерогер, обожала сад в их родовом поместье. При ней он был не просто ухожен, сад был прекрасен, он жил и дышал, словно живой. В их саду не срезали засохшие ветки деревьев, не выкорчевывали погибшие растения, не боролись с паразитами — всего этого просто не было. Стоило леди Грерогер коснуться начинающего засыхать куста, как тот тут же давал зеленые ростки. Стоило подышать на пожухлый бутон, как тот раскрывался.

Бабушка умела не только исцелять все живое, включая растения, она владела особым даром, для которого не требуется магических способностей — она обладала чувством прекрасного. Каждый куст, каждое дерево, каждый цветок и тропинка находились на своем месте.

Садом Грерогеров восхищались все, некоторые приезжали в гости только затем, чтобы погулять по знаменитому саду великой целительницы. В детстве до Мэл даже долетали слухи о том, что сад леди Грерогер и правда живой: стоило посидеть в нем, слушая шелест листьев, шепот ветра в кронах деревьев, и надышаться запахом цветов, как отступали тревоги, пропадали головные боли, исчезала нервозность.

Сама бабушка смеялась над фантазерами, говоря, что природа лечит людей без ее участия, и называла подобные рассказы глупыми байками. Амелия смеялась вместе с ней, но, когда леди Грерогер ушла из жизни, вдруг осознала, как ошибалась: слухи были правдивы, а она — нет. Потому как после смерти бабушки сад стал обычным садом. Все ещё ухоженным, но больше не исцеляющим. Словно лишившимся души.

Юная Амелия очень старалась вдохнуть в тот сад жизнь, но так и не преуспела.

При особняке Бриверивзов также имелся сад, и пока у него водились деньги, Эйдан исправно платил садовникам за его уход. Сам, не подпуская жену, инспектировал их работу и требовал регулярно засаживать клумбы только самыми модными цветами, безжалостно выкорчевывая «устаревшие».

Из-за невозможности надолго покидать дом Амелия часто проводила время в том саду, но чувствовала себя в нем не свободнее, чем в особняке, ставшем ее тюрьмой…

Сад Монтегрейнов был огромным. И Мэл в восторге замерла, остановившись прямо в его кованных полукруглых воротах, оплетенных длинными лианами какого-то растения. Как жаль, что окна ее покоев выходят на внутренний двор — была первая мысль. Потому как сад был прекрасен. Нет, не так, как бабушкин, где была филигранно обдумана каждая деталь. Этот сад был прекрасен своей естественностью и некоторой … дикостью?

Лиана с ворот прицепилась к рукаву ее платья, когда Амелия сделала первый шаг на территорию сада. Дрейден бросился было извиняться, но Мэл только отмахнулась, аккуратно, чтобы не повредить растение, освободила рукав, и пошла по выложенной мелким камнем дорожке, не дожидаясь своего провожатого.

Сад не был заброшен, как могло показаться с первого взгляда. Траву здесь исправно стригли, а сорняки убирали, тем не менее никто не следил за фигурной формой кустов, не гнался за модой. Тут не было ни увитых цветами фигур, ни оплетенных зелеными стеблями фонтанов, которые так ценили аристократы в столице, в том числе и Эйдан.

Радуясь, что лжедворецкий отстал и не может видеть ее лица, Амелия быстро шла вперед и впервые за долгое время искренне улыбалась. Если бы не дышащий в спину Дрейден, она бы расставила руки в стороны и побежала. Туда, вглубь сада, под раскидистые ветви деревьев.

— Миледи, прошу прощения!.. — донесся до нее голос провожатого, и восторг остыл.

Амелия остановилась. Не обернулась, так и стояла, смотря на изгибающуюся и уходящую в тень и зелень тропинку, и чувствовала, будто только что могла прикоснуться к детству, но ей помешали.

Ничего, теперь она тут живет, у нее будет время.

— Прошу прощения, миледи, — повторил «дворецкий», наконец догнав ее и остановившись в шаге позади, чтобы, не дай боги, не нарушить личное пространство госпожи. — Сад не слишком ухожен. Им занимается человек, приходящий из Монна. — Это ближайший городок, Мэл помнила. — Но сейчас много работы на полях, и он…

Амелия не дослушала.

— Сад чудесен, — сказала искренне и обернулась к провожатому, уже полностью взяв себя в руки и совладав с выражением лица. — Думаю, на сегодня достаточно, я устала.

— Конечно, миледи. — Дрейден склонился в поклоне.

Мэл крепко сжала зубы и снова пошла вперед, чтобы ничего не ляпнуть.

В сад она еще обязательно вернется.

И в одиночестве. Непременно.

* * *

Ужинать в компании хозяина дома было… непривычно.

Впрочем, как ни странно, после того как, не желая прерывать экскурсию, Амелия отказалась от обеда, аппетит неожиданно разыгрался. Было неловко есть перед сидящим напротив почти что незнакомым человеком, но блюда, приготовленные заботливой матушкой Соули, пахли так восхитительно, что через несколько минут напряженного молчания Мэл немного расслабилась и приступила к трапезе.

За столом прислуживал Дрейден. Все так же гнул спину и лебезил. Однако по взгляду Монтегрейна, брошенному тайком в сторону «дворецкого», Амелия сделала вывод, что взвалить на себя эту роль было его собственной инициативой.

Мэл старательно смотрела только в тарелку перед собой, лишь время от времени поглядывая в сторону своего — боги, как к этому привыкнуть! — супруга. И всякий раз при приближении Дрейдена и его поклонов, во взгляде хозяина дома явно читался с трудом сдерживаемый смех.

В какой-то момент Амелии даже показалось, что Монтегрейн прекратит этот театр прямо сейчас и велит другу перестать паясничать и сесть с ними за стол. Но она явно недооценивала терпение супруга, и фарс продолжался.

В конце концов Монтегрейн просто-напросто перестал обращать на лжедворецкого внимание. Промокнул губы салфеткой и впервые, помимо приветствия перед ужином, обратился к Амелии:

— Как вы разместились?

По правде говоря, его молчание ей нравилось больше. Сразу же сделалось неловко.

Вспомнив, как вела себя на великосветских приемах в компании Эйдана, когда ее спрашивали о здоровье и прочем, старательно натянула на лицо улыбку.

— Благодарю, все прекрасно. Господин Дрейден провел для меня очень занимательную экскурсию. Дом просто чудесен… Рэймер. — Да, нужно не забывать, они же зовут друг друга по имени.

Увы, номер со светскими улыбками не прошел. Монтегрейн ответил ей прямым пристальным взглядом, и Амелия обрадовалась, что не успела ничего положить в рот — подвилась бы.

— Я сейчас серьезно, — произнес новоявленный супруг, по — прежнему смотря прямо на нее и не думая отводить взгляд или улыбаться. — Будут гости, будете гримасничать и расхваливать интерьеры. Меня интересует, устроила ли вас комната. Если что нужно, говорите, не стесняйтесь. Если нужно что-то купить, составьте список, все будет доставлено.

Амелия вдруг поняла, что все ещё сжимает в своих пальцах вилку, и медленно, чтобы посуда не зазвенела, положила столовый прибор зубчиками на край тарелки напротив ранее оставленного ножа. Убрала руки под стол и только после этого ответила:

— Все прекрасно. — На сей раз без улыбок.

Монтегрейн серьезно кивнул, принимая ответ.

— Если у вас есть вопросы, задавайте. — «Лучше мне, чем моим людям у меня за спиной», — так и читалось в его предупреждающем взгляде.

«У меня пока нет вопросов, все и правда чудесно», — заученная, бездушная фраза чуть и правда не сорвалась с языка, но Мэл вдруг осадила себя. Свободна? Так она думала, хороня Эйдана? Свободна и вольна вести себя так, хочет и чувствует? Однако вбитые покойным супругом привычки оказались сильнее. Ей по-прежнему хочется молчаливо кивать и поскорее остаться в одиночестве, лишь бы ее не трогали.

«Это ли свобода, Мэл? Кого ты обманула больше себя самой?»

Она выдохнула, как перед прыжком в холодную воду. Монтегрейн заинтересованно прищурился.

— Почему у вас всего пятеро слуг, и все они родственники? — выпалила на одном дыхании, пока не закончилась смелость. — С вашим садом у вас должен быть постоянный садовник, а с размахом дома — целый штат горничных, но у вас всего пятеро работников, и они все члены одной семьи.

Рэймер бросил взгляд на замершего чуть в стороне от стола Дрейдена, готового в любой момент подать трапезничающим еду и напитки. Тот в ответ сделал большие глаза, мол, он тут ни при чем, о родстве слуг не рассказывал.

Взгляд хозяина дома вновь обратился к Мэл, а одна бровь иронично приподнялась.

— Сами догадались?

— Это очевидно, — уверенно ответила Амелия, хотя тайком крепче сжала салфетку на своих коленях.

— Обычно нет, — не согласился Монтегрейн. — Лана была замужем и носит другую фамилию. Олли и Ронни, как и Лана, дети от первого брака. Соули только Дана. — Пауза. — Вы наблюдательны.

И ему это явно не нравится, потому что он прекрасно понимает, зачем ее выдали за него замуж.

— Сочту за комплимент, — максимально дерзко для себя прежней откликнулась Мэл, подсознательно ожидая вспышки гнева.

Однако ее не последовало.

Монтегрейн лишь безразлично пожал плечом.

— Сочтите. Что касается вашего вопроса, то больше работников в доме не требуется. Большая часть комнат закрыта за ненадобностью. Прилизанные сады я не люблю, поэтому посещение садовника раз в несколько недель меня более чем устраивает. А что до матушки Соули и ее семьи… — Он жестом обвел стол. — Вы же видите, как она готовит. Многие хотели бы заполучить ее в кухарки. Мне удалось ее переманить с тем условием, что устрою и ее детей. Еще вопросы?

И Монтегрейн впервые улыбнулся за все время их знакомства. Кажется, беседа его забавляла.

Пальцы на салфетке немного ослабили хватку. А еще Амелия поняла, что и правда хочет кое-что спросить. Вбитая годами привычка советовала сдержаться, поблагодарить за ужин и убраться в свои покои, но именно из-за этого желания она и заговорила вновь — чтобы ему противостоять.

Бросив взгляд на прислушивающегося к их разговору лжедворецкого, Мэл спросила:

— Как звали вашего предка, на которого вы очень похожи?

Подобного вопроса Рэймер явно не ожидал. Его брови вновь приподнялись, на сей раз обе, но ответил он без паузы и раздумий, сразу поняв, кого она имеет в виду.

— Римель Монтегрейн, мой прапрадед. — Амелия поощрительно улыбнулась, показывая, что внимательно слушает и не прочь узнать подробности. И тот продолжил: — Правая рука Седрика Справедливого. Его портрет также размещен в галерее героев в королевском музее…

— И моей бабушки, — вырвалось у Амелии. И она тут же напряглась, пытаясь понять, успел ли собеседник высказать все, что собирался, или она невежливо его перебила.

— Да, я видел, — спокойно согласился Монтегрейн, то ли правда до этого закончивший свою мысль, то ли сделавший вид, что не заметил ее бестактности. — Георгия Грерогер, верно?

Амелия кивнула.

Опустила взгляд и зачем-то снова взялась за вилку, давая понять, что вопросы закончились. Ведь не просто же так Монтегрейн разрешил ей их задавать. Не для того ли, чтобы что-то узнать в ответ?

Но Рэймер тоже замолчал.

В малой столовой повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Тик-так, тик-так…

— Может быть, вина? — вклинился в эту тишину Дрейден.

Амелия отрицательно покачала головой.

А Монтегрейн неожиданно поморщился.

— Садись уже за стол, голодные твои глаза. Тебя раскрыли.

Мэл изумленно вскинула голову.

— Виновен, — покаянно кивнул бывший дворецкий. И, мало того, что совершенно вальяжной походкой прошел к столу, так еще и устроился во главе. — Леди Монтегрейн, прошу простить меня за этот глупый розыгрыш. — Розыгрыш, а не хитрый план, разумеется. — Но я подумать не мог, что вас заинтересуют имена с портретов!

Зато сейчас его возмущение выглядело таким искренним, что Амелия ни на миг не усомнилась — это истинное лицо Кристиса Дрейдена.

— Кристис — мой помощник, управляющий поместьем и правая рука во всех делах, касающихся Монтегрейн-Парка и других земель, — представил того супруг. — И практически член семьи.

А только что усевшийся Дрейден уже вскочил и протянул к ней раскрытую ладонь.

— Миледи, позвольте поцеловать вашу ручку и ещё раз попросить прощения за мою неуместную шутку. — И даже шагнул к ней.

К горлу вдруг подкатило, стало сложно дышать.

— Нет! — Она резко убрала кисти рук на колени, практически спрятав их под зеленой скатертью. Тот встал как вкопанный, будто напоролся на невидимую стену, и Амелия сообразила, как ее поведение выглядело со стороны. — Не стоит, господин Дрейден, — постаралась исправить оплошность. — Все действительно в порядке.

Но в порядке все не было, не было…

— Прошу прощения, если напугал, — растерянно пробормотал мужчина и вернулся на свое место.

Кажется, он и правда удивился ее реакции.

Не он один. Мэл и сама не смогла бы объяснить, что только произошло. Обычно она спокойно переносила и рукопожатия, и поцелуи руки, и могла без страха положить ладонь на локоть мужчины. Но иногда дневной свет перед глазами перекрывала паника, пульс учащался, и она готова была бежать как можно дальше и даже драться, лишь бы ее не трогали.

Такого не случалось уже очень давно. И вот снова. Так жутко не вовремя и отчего-то стыдно.

— Не обращайте внимания, Амелия, — как ни странно, из оцепенения ее вывел голос Монтегрейна. — Крист у нас порой вместо шута.

Мэл стало ещё хуже. Что же было написано у нее на лице, что супруг решил ее поддержать?

Заставила себя вежливо улыбнуться и встала из-за стола.

— Все в порядке. Прошу меня простить, но я очень устала. Пойду к себе.

И, не дождавшись возражений, развернулась и направилась к выходу.