Отвергнутая истинная чёрного дракона

Глава 23. Ярость дракона

~ Хитэм ~

С каждым разом я прихожу в себя быстрее. Словно включаются какие-то внутренние резервы, накачивают мои вены адреналином.

А ещё помогает злость. Сколько можно меня лупить?!

Выплывая из беспамятства, иногда слышу трёп бандитов. Они говорят обо мне. Кажется, называют меня своим. Ещё и предателем.

Мне это не нравится.

Желают мне смерти. Хотят продать на невольничьем рынке как бойца для арены.

Охренели совсем?!

Страха во мне нет. Только злость. Только бешеное желание проучить наглецов. Добраться до них.

Всё меняется, когда я открываю глаза в очередной раз и вижу, как какой-то толстяк собирается изнасиловать мою Эль!

Она в клетке, руки привязаны. Смотрит на меня в ужасе. Во рту кляп, по лицу текут слёзы.

Все мои эмоции мгновенно перерождаются в ослепляющую ярость, перед глазами падает красная пелена. Грудная клетка разрывается на части и огненная лава растекается до запястий, ладоней и кончиков пальцев.

Дёргаюсь вперёд, но металлические оковы возвращают меня назад. Как будто это сейчас меня остановит!

Перед глазами — цель. Я хочу ушатать этого отморозка, посмевшего тронуть Эль. Всё остальное становится не важным, препятствий — не существует.

Поднимаюсь на ноги и со всей силы дёргаю руками, расшатывая крепления. Раз за разом. Сильнее. Мощнее.

Наматываю цепи на кулаки и сжимаю так, что звенья нагреваются и гнутся. Из горла вырывается рычание, непохожее на человеческое.

Пространство заполняется людскими криками, жаром с горле и вкусом огня на языке.

— Колдун! Колдун! — в панике разбегаются местные, а самые отъявленные головорезы обступают с оружием наперевес, пытаясь меня вырубить опять.

Да только уже поздно. Оковы падают на землю оплавленными кусками: я отмечаю это краем сознания.

Мои рефлексы ускоряются, а движения нападающих словно бы замедляются. Не анализирую, откуда во мне такая сила, просто пользуюсь.

Легко отражаю атаки, мечи кажутся игрушечными. Не могут пробить мою кожу, похожую на броню. Обезоруживаю и разбрасываю разбойников, как тряпичных кукол.

Когда срываю дверцу клетки с петель, толстобрюхий смертник вопит как баба, стоя на коленях. Молит меня о пощаде.

Никакого снисхождения насильникам и работорговцам!

Я не думаю, делаю. Забрало падает, я — чистая, концентрированная ярость. Ничего больше внутри нет, я само возмездие, я сею смерть.

Выдёргиваю толстобрюхого наружу и душу его голыми руками. Сворачиваю шею и мешком отбрасываю в сторону.

Слышу свист стрелы и на звук определяю траекторию полёта. Отклоняюсь лёгким движением, ловлю рукой и ломаю древко двумя пальцами, будто тонкий прутик.

Оскаливаюсь и рычу, ища глазами лучника. А когда нахожу в толпе, шагаю к нему.

Он бросает оружие и с воплями убегает вниз по мощёной улочке.

Передо мной смыкаются плечи разбойников, остальные берут меня в окружение. Орут бессмысленные угрозы, тычут в меня ржавыми клинками.

Но когда я бросаюсь на них, тут же трусливо отступают, держа дистанцию. Лают, но не кусаются. Боятся.

Они все сдохнут сегодня. Я знаю, что не остановлюсь. Преступникам не место в моём королевстве, все они должны быть уничтожены.

Дальше всё превращается в кровавую бойню. Я словно опять на войне, вокруг враги, и я стою на горе трупов, вырастающей под ногами.

Казню всех, кто на площади, и всех, кто не успел убежать за её пределы. Врываюсь в дома и выковыриваю оттуда трусливо попрятавшихся. Не щажу, даже если они, рыдая, падают ниц.

Я жажду расправы. Возмездия, справедливости. Испытываю глубокое удовлетворение от мысли, что накрыл целое разбойничье гнездо, и сбежали от меня единицы.

Пелена спадает, только когда я взламываю дверь борделя. Я это понимаю по откровенным нарядам жриц любви.

Они шхерятся по углам, закрывают головы руками и визжат при моём появлении. Некоторые из них прикованы. Вид у большинства — измученный.

— Свободны! — рычу, и они, спотыкаясь и падая, бросаются к дверям. Кто-то остаётся помочь боевым подругам: отстёгивает наручники, подставляет плечо и выводит их потихонечку.

Сбрасываю оцепенение и почти бегу на площадь. До меня доходит, что я оставил Эль там одну.

В груди молотит сердце до боли, странная слабость окутывает солнечное сплетение, ударяет в живот и ноги. Адовы псы, да это же страх. Я боюсь!

Впервые его чувствую. Никогда не боялся, — осознаю это сейчас, — ни за себя, ни за кого-то ещё. А за Эль — чудовищно! Все внутренности выворачивает наизнанку.

А в клетке происходит какое-то движение. Над Эль навис очередной самоубийца, трогает мою девочку.

С рёвом врываюсь внутрь клетки, жаждая разорвать насильника голыми руками на кусочки. И скормить их псам.

И застываю, напоровшись на непроходимую преграду…

В какую-то долю секунды Эль и её мучитель меняются местами, и она кладёт горячую ладошку на мою обнажённую грудь.

Моё сердце будто вмиг подчиняется её безмолвному приказу. Её силе. Её странной власти над моими порывами.

— Нет, нет, стой! — кричит она мне в лицо, безрассудно мешая пройти и убить этого паршивца. — Он ничего не сделал, слышишь? Приди в себя! Он меня освободил! Он помог!

Я с трудом сосредотачиваюсь на её словах, бешеным взором испепеляя мальчишку.

Он совсем пацан, ему наверное нет и пятнадцати. Жмётся к прутьям испуганно, на лице от страха блестят капельки пота. Бледный, тощий.

Святые Старцы! Я чуть не убил его.

Закрываю глаза от облегчения и роняю голову Эль на плечо. Вдыхаю родной запах персика и горького шоколада возле горячей шеи. Тяжело дышу и обнимаю девчонку так сильно, что она аж пищит от возмущения. А потом…

Обнимает в ответ и гладит меня по плечам, по голове. Успокаивает .

А затем вдруг обнимает ещё крепче и рыдает навзрыд, ища защиты.

— Он… успел? — с трудом проталкиваю вопрос сквозь горло, сдавленное будто удавкой.

— Нет… — всхлипывает Эль и жмётся ещё ближе. — Всё хорошо, я в порядке. Он меня не тронул.

Поддаюсь на этот дикий призыв. Отрываю Эль от земли и целую, как одержимый. Трогаю за лицо, сжимаю подрагивающие плечи, не даю отстраниться. Не могу.

Я нуждаюсь… В ней, в её тепле, в её отзывчивости. Прямо сейчас хочу заклеймить её своей, или просто с ума сойду.

И несу её. Туда, где можно остаться наедине.