Лилия для Шмеля

Эпилог

Я хранила тайну почти два года и молчала бы дальше, если бы не одно «но» — очень важное, волнительное, отравляющее жизнь: нельзя продолжать молчать, когда у тебя замечательная семья и дети.

Стоило лишь представить, как в один прекрасный день, проснусь в своем прежнем теле — становилось дурно. Я не только лишусь любимой семьи, любимого мужа, но и оставлю их одних. Да, Освальд замечательный отец, но каково ему будет, если его любимая Фина вмиг станет чужой, замкнутой отстраненной?! Не подумает ли он, что моя любовь прошла, не почувствует ли себя преданным?

Я изводилась, придумывая, как признаться, перебирала все варианты, а потом долго боялась начать разговор. Но после очередного страшного сна, выбрала момент и решилась…

— Освальд, — от волнения я дрожала. Трудно признаться, что ты попаданка, и истории, которыми гордится муж — не твои. Да, теперь я пишу и собственные, но стыдно же! А хуже всего, что Освальд читал «Укрощение строптивого», и если узнает, что я прежде жила в другом теле, в другом мире — конечно же, подумает, что я хотя бы частично описала свой опыт! Но ради семьи я должна поделиться с ним своей тайной. — Я хочу рассказать, как потеряла память. — Посмотрела на мужа и закусила губу.

— Если от воспоминаний тебе плохо — не надо вспоминать, — Освальд притянул меня к себе. — Забудь об Эндине и остальных. Если только когда-нибудь они покинут Ферлу, то лишатся содержания, а они слишком любят деньги. Поэтому не думай о них. Обещаю, все будет хорошо!

От его заботы, нежности к горлу подступил ком, и мои мысли, без того путанные, совсем сбились.

— Я просто боюсь, что когда-нибудь, снова потеряю память — и стану прежней Финой, что не помнит тебя и детей! — мои глаза наполнились слезами. — Понимаешь?! Это не значит, что я разлюблю тебя — я просто не буду помнить нашей жизни, нашего знакомства. Могу и детей не узнать…

— Финушка! — Освальд вытер мои слезы. — Мы не дадим тебе ничего забыть! Как же ты нас забудешь?

— Понимаешь, — я тяжко вздохнула. — Когда я упала, мне приснился невероятно красочный сон. И… я та, из сна, каким-то образом заменила прежнюю Корфину! Наверно, это мозг придумал выход, чтобы я не страдала от полного беспамятства.

— Он придумал отличный выход! — муж поцеловал меня в шею. — Я очень даже в восторге.

— А вдруг, это повторится? — лгать Освальду сложно, но всей правды сказать не могу из-за «Укрощения!» Он же подумает, что я была развратницей! Поэтому и оставалось рассказывать якобы о сне.

— И завали меня иначе… — осторожно, выбирая слова, я рассказала о себе прежней. Однако умолчала, что работала в библиотеке, убавила возраст и вообще всячески скрывала все, что могло уронить меня в глазах мужа.

Освальд слушал с интересом, но постепенно начал хмуриться…

У меня сердце в пятки упало.

Но вдруг он улыбнулся.

— Я знаю, что мы сделаем! Тебе всего-то надо поехать и посетить места, где ты провела детство. Так вспомнишь что-нибудь из прошлого, память пополнится и передумает шутить!

— А Дилия? Она же еще такая крошка? Я боюсь брать ее с собой в дальнюю дорогу!

— Подождем немного, пока она подрастет, а потом, ближе к лету, обязательно навестим монастырь.

— Какой?! — не поняла я.

— В котором ты выросла, Финушка!

Сам факт, что я предупредила мужа о возможной проблеме, меня немного успокоил. Хотя бы он будет знать, что я не разлюбила его, а просто «потеряла» память. Отнесется осторожнее к новой прежней Фине и проследит, чтобы она не обижала Вейре и Дилию.

Однако с тех пор Освальд каждое утро шутя окликивал меня:

— Доброе утро… Корфина?!

— Лиляфина, дорогой, как и прежде! — отзывалась я со счастливой улыбкой, обнимала мужа и признавалась. — Люблю тебя.

— Фух! — выдыхал он, радуясь, что с ним по-прежнему взбалмошная писательница, любимая упрямица. — И я тебя, моя ненаглядная озорница. — И целовал в нос.

Подвешенное положение напрягало, однако имелся и плюс: когда жизнь под дамокловым мечом — ценишь каждый день, каждый миг, что проводишь вместе с семьей. Ведь неизвестно: завтра я буду тут или там, в своем прежнем мире, одинокая и отчаявшаяся.

И так дожила до лета.

Мы очень боялись, что с рождением общего ребенка, Вейре начнет ревновать нас, поэтому старались уделять ему больше времени, особенно я. А потом малыш сам привык в сестричке и даже стал заботиться о ней, в силу своих возможностей. И тогда, после их совместного времяпровождения, слугам приходилось отмывать всю детскую от красок. Так что зря я рассказала про пальчиковое рисование. Зато сколько радости на лице Вейре, что у него появился кто-то близкий, разделяющий его увлечения.

Как-то после такого парного рисования с сестрой, он пришел обедать удрученным. Долго молчал, а потом посмотрел на отца, меня и попросил:

— Мамочка? Папа? Что-то Лирейна медленно растет. Не находите? — подобно отцу постучал пальцем по столу, заглянул нам в глаза и продолжил: — А нельзя ли ее кормить больше, чтобы она росла быстрее?

— Увы, Вейре, — рассмеялся Освальд. — От этого дети быстрее не растут.

— Жаль, — вздохнул малыш. — Тогда родите мне еще сестричку или братика, но старших, а? Мы же, Веспверки, все можем!

— Кое-что, Вейре, даже королю не подвластно, — ответил муж, едва сдерживая хохот. Я тоже с трудом прожевала пирожное. Едва не подавилась от распиравшего смеха.

— Жаль, — повесил нос Вейре. — Придется ждать, пока она вырастет.

Но к лету Лирейна подросла, заговорила, и мы с Освальдом рискнули оставить детей нянькам и на несколько дней съездить с монастырь.

Пользы от поездки я не жидала, но хотя бы посмотрю, как жила Корфина.

После суток плавания на паритуме, а потом нескольких часов езды, мы добрались до небольшого, провинциального городишка, где на окраине высился монастырь Святой Корелии, казавшийся неприступным и грозным.

Однако нас встретили хорошо.

Настоятельница Улия читала мои истории и радовалась, что она и монахини приложили к такому чуду руки. Только очень удивлялись, как я сильно изменилась.

Чтобы помочь обрести мне память — любезно провели по монастырю, показали мою комнатушку, скромный класс и парту, за которой я училась, даже чулан, в котором за все учебу запирали пару раз.

И муж, и бывшие наставницы очень ждали, что вот сейчас я обязательно что-нибудь вспомню, но, увы, конечно же, чуда не случилось. Оно ведь и не могло случиться.

Поэтому, когда мы уходили, расстроенная и растроганная настоятельница подарила мне мою старую нотную тетрадь, которую сестры где-то отыскали.

— Финушка, я и не знал, что ты умеешь играть на клависане! — задумчиво заметил Освальд.

— Я и сама не знала, — с сомнением оглядела тетрадь. — Даже нот не помню.

Весь оставшийся вечер мы с любопытством разглядывали мой идеальный, просто кружевной почерк, профили моих подруг, которых настоящая Корфина когда-то нарисовала…

— Фина! Я это точно ты писала? Что-то не похоже на твой почерк.

— Вот! — указала на четкую, не вызывающую сомнений подпись.

Освальд, осознав, насколько сильно я изменилась, забеспокоился. Я тоже пребывала в расстроенных чувствах, поэтому легли спать расстроенными.

В комнате было душно. И комары кусались. Это в нашем особняке стоит защита от всякой мелкой пакости, а тут приходилось каждой мошке аплодировать. С трудом я заснула лишь под утро.

И приснилось мне озеро с кристально-чистой, зеркальной гладью. Она так манила, что я отыскала крутую тропинку и спустилась к воде. А когда заглянула… — оказалось, что смотрюсь в зеркало… И вижу себя прежнюю!

— Нет! — закричала истошно. И мое отражение не менее отчаянно повторило:

— Нет! Нет! Не хочу!

— И я не хочу! — прошептала я.

Мы обе, перепуганные, рассматривали друг друга, тихонько пятясь от зеркала. На удивление, я стала блондинкой, правда, кажется, еще прибавила в весе… Однако выглядело хорошо.

— У меня здесь семья! — со слезами на глаза произнесла Корфина.

— И у меня семья!

— Тогда не снись мне!

— И ты мне не снись! — пробормотала я, и со всех ног побежала от зеркала…

Проснулась мокрая, с бьющимся до одури сердцем, но счастливая!

Корфине там хорошо, мне здесь. Мы не в обиде друг на друга, а значит, мы обе молим мироздание оставить нас нашими семьями. Казалось бы, всего-то сон, но на душе отлегло. Я обняла спящего Освальда и до утра не сомкнула глаз, любуясь им: какой же он красивый.

Больше мне кошмары не снились. Я успокоилась. А потом… потом со спокойным сердцем решилась на большую семью, о которой всегда мечтала.

-- КОНЕЦ —